Новости
К предыдущей статье К главной странице статей К следующей статье

МОЯ УСТЬ-НЕРА.

Глава 1.

Наконец-то пришла долгожданная телеграмма от папы, и мы с мамой вылетели в Усть-Неру из Эге-Хая, где мой отец, Васюнин Николай Дмитриевич, работал начальником Янского горного управления. В Усть-Неру его перевели на должность начальника производственно-технического отдела Индигирского горнопромышленного управления. Он уже более месяца находился на новом месте, а мы ожидали его вызова, который должен был последовать после решения вопроса с жильем для нашей семьи. Моя мама, Меунаргия Кетевана Капитоновна, находясь на Колыме с 1940 года, работала врачом, и хотя была по специальности хирургом-геникологом, трудилась на тех должностях, на которые ее «посылали Коммунистическая партия и Советское правительство», как было принято говорить в те времена. Не были исключением и лагеря для заключенных, где она работала в качестве врача «широкого» профиля. Погода в Усть-Нере в середине августа 1955 года стояла на удивление теплая а ведь поселок находился в двухстах километрах к северу от Оймякона, который в то время стал новым полюсом холода северного полушария. В одну из зим, как раз незадолго до нашего приезда, здесь была зафиксирована температура около минус 72 градусов по Цельсию. Впрочем, до зимы оставалось ещё около двух месяцев, а лето в Усть-Нере зачастую бывало довольно жарким, иногда в дневные часы температура воздуха достигала тридцати градусов и более.

Но все это предстояло узнать позже, а пока, что мы остановились в, так назы­ваемом, «Доме дирекций», ведь квартира для нас ещё не была подготовлена. «Дом дирек­ций» это заведение в чем-то похожее на гостиницу, рассчитанную на проживание 10-15 человек. Сюда поселяли обычно высокопоставленных командировочных или таких же, как мы, временно не имеющих жилья. Жили мы в «Доме дирекций» дней десять, но за этот короткий промежуток времени успело произойти два события, которые сыграли важную роль в моей жизни. Поскольку были каникулы, то большую часть времени я «гонял» в гордом одиноче­стве на велосипеде, знакомясь с поселком. На третий день такого время провождения про­изошла у меня встреча с местным мальчишкой, который стал впоследствии одним из не­многочисленных моих друзей. Звали аборигена Володей, а фамилия ему была Пеканов. Мы как-то сразу понравились друг другу, провели весь день вместе, и даже обедал я у него дома. К роди­телям я вернулся часов в шесть вечера, совершенно не задумываясь о том, какой меня ожидает прием. Не успел я толком войти в нашу комнату, как тут же получил от запла­канной матери крепкую затрещину. Ведь она думала, что со мной случилось что-нибудь ужасное. Это был тот самый случай, когда мама впервые подняла на меня руку после одиннадцати летнего перерыва. Никакой обиды у меня на неё не было и в помине. По­нятно было её состояние, а поведение моё можно было вполне считать свинским. Следст­вием всего этого стало то, что всю остальную жизнь я всегда старался предупредить маму, где я нахожусь, если по каким-либо причинам задерживался. В тот раз я постарался успо­коить мать и даже познакомил её со своим новым товарищем. Удивительно, но как только она поговорила с Володей, то сразу прониклась к нему доверием и даже уважением, кото­рое сохранилось у неё на всю жизнь.

Сам поселок произвел на меня весьма внушительное впечатление. За все годы пребывания на Колыме и в Якутии я привык к тому, что меня окружали одноэтажные неказистые домики. Исключение составляли только административные здания, как правило те, в которых размещалось высшее начальство. А вот в Усть-Нере уже тогда имелось несколько двухэтажных жилых зданий, правда по-моему всего два или три, но это уже было что-то. Раскинулся поселок вдоль правого берега Индигирки на достаточно большой территории, часть которой была отведена для содержания заключенных, размещавшихся в специальных бараках за высоким забором и двумя рядами колючей поволоки. По периметру такой территории стояли вышки, на которых день и ночь дежурила вооруженная охрана. Лагеря, в то время, являлись как бы неотъемлемой составляющей поселка и на них не обращали особого внимания, хотя порой из-за колючей проволоки и доносились выстрелы. Означать это могло только то, что кто-то из заключенных решился на побег или в лагере начались беспорядки.

Первого сентября я отправился в новую и уже четвертую в моей жизни школу. До этого я успел позаниматься в школах поселка Усть-Омчуг, города Тбилиси и, естественно, в Эге-Хая. То­гда я не знал, что в Усть-Нерской школе мне доведется проучиться четыре года, что здесь я окончу десятый класс и получу аттестат зрелости. Всё это будет позже, а пока что я начал учиться в седьмом «А» классе вместе с Пекановым и ещё с двадцатью мальчиками и девочками, с которыми мне ещё только предстояло познакомиться. Но очень скоро я понял, что класс у нас подобрался на удивление дружный, настолько дружный, что с некоторыми одноклассниками мы поддерживаем отношения до сих пор. А ведь по своему составу класс был довольно разнокалиберный. Здесь вместе обучались и дети начальников самого высокого уровня и дети простых уборщиц. Как к этому относились наши родители, я не знаю, а вот на отношении учителей к нам это, по крайней мере тогда я так считал, ни коим образом не сказывалось. А ведь в одном классе со мной учились Оля Спиридонова - дочь начальника управления, Боря Филатов – сын главного инженера, а в параллельном седьмом «б» занималась Лена Арская – дочь начальника геолого-разведывательного управления.

Да, к началу учебного года мама, папа и я уже перебрались в квартиру, которая находилась в только что отстроенном доме, да ещё всего в пяти ми­нутах ходьбы от дома, в котором жили Пекановы. Квартира была просто сказочная. С тремя комнатами, большой кухней, в которой имелась плита для приготовления пищи, и, что очень важно, с утеплен­ным туалетом. Таким образом, мы были избавлены от необходимости, выскакивать по большим и малым делам на пятидесяти, а, порой и шестидесятиградусный мороз. При доме был и огород, а во дворе имелся небольшой сарайчик, в котором и дрова можно было хранить, и живность какую либо содержать, но только в летние месяцы. Мы и дер­жали там кур время от времени. Никаких домработниц, в отличие от прошлых лет, у нас больше не было, и вся ответственность за выполнение чисто мужских дел по хозяйству легла на папины и мои плечи. Опережая события, скажу, что обязанности свои мы выполняли исправно, а, что касается огорода, то здесь мне здорово помогла школа землепользования, которую я прошел ещё в Усть-Омчуге. Конечно, в таких комфортных условиях жили далеко не все жители поселка. Так, например, мой товарищ Слава Найденов со своими родителями и маленькой сестренкой проживали в какой-то «избушке на курьих ножках», да еще содержали в ней свиней для прокорма, поскольку с мясом тогда была напряженка. В зимнее время держать эту живность приходилось в доме, дабы бедные свинушки не вымерзли

Вернемся, однако, в нашу школу, которая в те времена представляла собой двухэтажное дере­вянное строение, казавшееся мне тогда достаточно большим. Каково же было моё разоча­рование, когда мы с Володей, посетили нашу школу через двадцать лет. Маленькое, если не сказать убогое, здание, и как мы только помещались в нём. Теперь понятно, по­чему занятия у нас проходили в две смены, причем старшие классы занимались во вторую смену, что, как это станет ясным в дальнейшем, играло не маловажную роль. Ещё одной особенностью нашей школы являлось то, что при ней имелся интернат. Это специальное здание, в котором жили ученики, доставляемые на учебу из отдаленных приисков и дру­гих мест, где не было вообще никаких школ, или имелись только начальные школы. Ин­тернат становился для таких учеников временным домом, где они ели, спали, готовили уроки, играли. В отличие от нас «домашних», проживающих в своих квартирах и вместе с родителями, им дали прозвище «интернатские». Иногда между «домашними» и «интер­натскими» происходили стычки, переходящие порой в драки. Случалось такое редко, а когда в восьмом или девятом классе Пеканов стал секретарем комсомольской организации школы, эти явления практически исчезли из школьной жизни. Странно, но Володька уже тогда пользовался авторитетом, причем не только у сверстников, но и у ребят старших классов таких как Толя Якунин, Игорь Ячменев, Федя Тарнавский и др. Что было причиной такого отношения к нему, не знаю, но ведь даже моя мама с первой же встречи с Володей, прониклась к нему необъяснимым доверием. Да, он был хорошо развит физиче­ски, уже тогда имел спортивные разряды (по боксу и в штанге), но дело заключалось в чем-то другом, тем более что его спортивные достижения не произвели бы на маму столь уж сильное впечатление. Видимо что-то в нем внушало окружающим уважение, ведь не зря Пеканова избирали секретарем комсомольской организации поселка.

Итак, началась моя учеба в седьмом «А» классе Усть-Нерской средней школы со знакомства с учениками и учителями. С учениками отношения наладились буквально че­рез одну-две недели, а вот с учителями было посложнее. Нет, они все были у нас добрые, но, абсолютное большинство из них составляли женщины, а уровень их собственной подготовки и эрудиции оставлял желать много лучшего. Единственным учи­телем мужеского пола был у нас преподаватель физкультуры и военного дела, правда,  года через полтора в школе появился ещё один мужчина - директор Фокин Александр Васильевич, который вел математику в старших классах. Впоследствии, когда я учился в десятом классе, он оказал мне, Пеканову и Марику Дынкину (сыну районного прокурора) неоценимую услугу, речь о которой будет впереди.

Очень сильным педагогом была у нас преподавательница математики - Лидия Александ­ровна. Не менее интересным педагогом, да и просто человеком, была учительница рус­ского языка и литературы – Светлана Петровна. На занятиях по этим предметам в классе царили относительное спокойствие и порядок. Но на уроках истории, географии, химии и физики то и дело возникали всякие, иногда весьма загадочные, происшествия. Внезапно в классе мог погаснуть свет, а в этом случае занятия проводить было невозможно, если на дворе стояла зима. Дело в том, что, начиная с середины ноября и до середины февраля, над по­селком нависала кромешная темнота, солнце вообще не поднималось над горизонтом, на­ступала полярная ночь. Ну, а, что касается лампочек, то погаснуть они могли по разным причинам. Наиболее простым и распространенным способом было заложить под цоколь лампочки намоченную промокательную бумагу, и когда она высыхала, то переставала проводить ток и лампочка потухала. Конечно же, педагог посылал добровольцев на склад за новыми лампочками, а в числе этих добровольцев очень часто оказывался я. По дороге со склада в класс проделывалась нехитрая операция по частичному свертыванию цоколей новых лампочек, и когда ими заменялись «перегоревшие», светили они не долго, а потом гасли, иногда, с оглушительным треском. Сейчас, когда применяются лампы дневного освещения, такую операцию не проделаешь.

Были у нас и более изощренные способы по обесточиванию осветительной сети, причем во всей школе. Однажды нам удалось подобрать для распределительного щитка такой предохранитель,  который  постепенно нагревался и, через некоторое время, прерывал контакт в сети, что приводило к исчезновению света по всей школе на 30-45 минут, пока предохранитель опять не остывал, после чего все повторялось с регулярной перио­дичностью. Таким образом, уроки были сорваны на всю нашу вторую смену, и только ко­гда на щитке заменили все предохранители, освещение было восстановлено.

В другой раз мы разработали ещё более сложный способ лишения школы света, в результате чего электрикам понадобилось не менее суток на то, чтобы восстановить статус-кво. В те времена проводка в зданиях делалась открытым способом, т.е. прямо по стене на фарфоровых изоляторах крепились два провода, свитые в шнур. Это позволило нам разре­зать один провод, удалить из него маленький кусочек проводника, а оставшуюся пустой изоляцию сшить нитками. На первый взгляд обнаружить повреждение провода было не­возможно. Ничего хорошего в этом, конечно же, не было, но и время было другое. Считалось, пусть лучше так балуются, чем будут пить, курить и т.п., а мно­гое нам прощалось и за то, что учились мы хорошо, да и знания по физике продемонстри­ровали во всех описанных случаях.

Иногда мы просто всем классом прогуливали уроки, и происходило это весной, ко­гда погода становилась относительно теплой, т.е. температура воздуха не опускалась ниже минус двадцати градусов. Нашим любимым местом был ледник, находящийся километрах в пяти от поселка, на противоположном берегу реки Индигирка, на довольно высокой горе или, как у нас было принято говорить, сопке. Мы становились на лыжи и отправлялись туда погреться на солнышке и попить ледяной ключевой воды из родника, который не за­мерзал даже зимой. Когда я говорю весь класс, то имею в виду и наших девочек, которые старались ни в чем мальчишкам не уступать.

На уроках истории и географии мне было не интересно, потому что знал я по этим предметам гораздо больше, чем требовалось школьной программой. В результате учите­лям приходилось все время ожидать от меня каверзных вопросов, на которые они, как правило, ответить не могли, ведь в учебниках об этом не говорилось. Все дело состояло в том, что я очень любил читать и читал много, тем более что у папы была очень хорошая библиотека. К седьмому классу я прочел почти всего Жюль Верна, а также интересней­шую книгу о географических открытиях. Про историю и говорить нечего это был один из любимейших моих предметов, ведь я даже мечтал, одно время, стать археологом. Вот и приходилось учителям приходить к моей маме с жалобами на меня. Сейчас я понимаю, что был не прав, ведь никакой вины преподавателей в отсутствии широты познаний не было. Просто они приехали на Крайний север за своими мужьями и делали то, что умели. Но тогда считалась особым шиком поставить учителя в тупик каким-нибудь хитрым во­просом.

Совершенно иначе обстояли дела с математикой, русским языком и литературой. И Лидия Александровна, и Светлана Петровна не просто знали свои предметы, они были увлечены ими, заниматься с ними было одно удовольствие. Правда, особыми успехами по русскому языку я никогда не мог похвастаться и имел по этому предмету твердую тройку, но литературу я знал очень хорошо, и поэтому за сочинения мне выставлялась двойная оценка: за грамотность три, а за содержание четыре или пять. На уроках Светланы Петровны мы устраивали целые диспуты об Онегине и Печорине, о Маяковском и Есенине, которого тогда ещё в школьной программе не было, и стихи его только начали издаваться.

Что касается математики, то об этом разговор особый. В нашем классе было два человека, которым этот предмет давался гораздо лучше, чем всем остальным.  К этим двум относились я и очень хороший мой товарищ по школе – Олег Быков. Из-за наших успехов Лидии Александровне приходилось прибегать к довольно необычному приему. Когда весь класс писал контрольную работу, то Олегу и мне давалось отдельное задание, гораздо более сложное и, должен честно признаться, не всегда мы с ним полностью справлялись

В седьмом классе я увлекся фотографией и даже начал заниматься в фотокружке, который вел у нас Володя Пеканов. Дело в том, что у него очень рано проявился настоя­щий талант в этой области, и он привлек всех желающих, среди которых оказались я, Слава Найденов и Юля Какуркина, учившаяся тогда уже в восьмом классе. У меня в то время был даже свой фотоаппарат марки «Комсомолец», который сейчас можно встретить только в музее фотографии, да и то не в каждом. Потом у меня появился и настоящий фотоаппарат «Зоркий-4С», по тем временам очень хороший. Но дело не только в том, чем ты фотографируешь, надо ещё иметь способности, а они у меня хоть и были, но не очень. Несмотря на это, увлечение фотографией сохранилось у меня на всю жизнь. Вот только, к сожалению, большинство негативов, да и фотографий, касающихся нашей школьной жизни, были у Володи, а они пропали во время пожара, который случился в дороге, когда Пекановы пе­реезжали из Усть-Неры в Магадан. Ну, а то, что было у меня, подверглось порче во время наводнения в 1959 году. Сохранилось только полтора десятка снимков той поры, и я получаю искреннюю радость, рассматривая их время от времени.

Продолжу свой рассказ о наших «мелких» школьных шалостях. Помнится, что нам очень нравились лабораторные занятия по химии, которые проводила наша классная руководительница Любовь Валентиновна Вишневская. Интересно было наблюдать за всевозможными превращениями одних веществ в другие, но главное состояло в том, что в ходе проведения химических опытов появлялась возможность получить горючую желеобразную смесь, состава ко­торой я уже не помню. Если такую смесь осторожно набрать на палец, то ничего не про­изойдет, но если этим пальцем резко провезти по чему-либо, то в этом месте вспыхивало пламя, гаснувшее почти мгновенно и не успевая причинить никакого вреда. Больше всего нам нравилось подшучивать, таким образом, над девочками. Они ни как не могли при­выкнуть к безобидности этого явления и подымали дикий визг, когда кто-нибудь «поджи­гал» таким образом, их форменное платье или пальто.

Запомнилась мне и другая история, произошедшая тоже на лабораторных заня­тиях, но уже по физике. Дело в том, что в то время у ребят были в моде своего рода хло­пушки, которые мы называли «поджигами». Конструкция и принцип действия «поджига» были предельно просты. Бралась полая внутри медная трубка, сплющивалась с одного конца, который затем загибался. Подбирался необходимой величины гвоздь и тоже заги­бался со стороны шляпки. Третьей необходимой деталью являлась тугая резинка. В трубку крошилась «сера» со спичечной головки, вставлялся в неё острым концом гвоздь, а на трубку, и гвоздь натягивалась резина. Теперь, если оттянуть гвоздь и резко отпустить, то раздавался очень громкий хлопок, сопровождающийся клубами дыма. Сейчас об этом смешно читать, ведь в продаже имеются настоящие петарды, производящие гораздо более сильный эффект, но мы обходились вот такими кустарными изделиями. Как-то раз на ла­бораторных занятиях по физике я возился со своим «поджигом» и он у меня случайно сработал. Эффект был потрясающим. Наша учительница физики Анна Григорьевна хотела возмутиться, но тут во время нашелся Володя Пеканов. Поскольку занятия были по теме электромагнетизма, он с возгласом изумления показал преподавателю катушку от элек­тромагнита, предварительно взлохматив у неё провода. «Анна Григорьевна, смотрите, у нас катушка взорвалась» - громко произнес он. В результате нам было строго настрого запрещено прикасаться к лабораторному оборудованию без предварительного разрешения руководителя занятий. Без смеха мы эту историю вспоминать не могли и выражение «ка­тушка взорвалась» стало у нас с той поры нарицательным. Отсюда можно сделать вывод о профессиональной подготовке некоторых наших педагогов, хотя, ещё раз скажу, люди они были хорошие и старались сделать для нас все, что могли.

В конце концов, наш класс благополучно добрался до выпускных экзаменов, и мы получили свидетельства об окончании семилетней школы. Кое-кто после этого пошел ра­ботать или уехал в Якутск учиться в техникум, но большинство решили продолжить учебу в восьмом классе. Начинался новый и наиболее ответственный этап в моей школьной, да и не только школьной, жизни.

Летние каникулы каждый из нас проводил, как мог. Володя уехал с родителями от­дыхать на Черное море, а меня отправили на весь сезон в пионерский лагерь. Это было моё последнее пребывание в пионерском лагере в качестве отдыхающего. Потом мне пришлось ёщё раз побывать в нём, но уже в роли пионервожатого. Наш лагерь был рас­пложен в живописном месте, на левом берегу Индигирки в нескольких километрах от поселка. Чтобы добраться до него надо было переправиться через реку на пароме, ведь никаких мостов тогда через Индигирку не было. Ничего особо примечательного из этого эпи­зода моей жизни не запомнилось. Всё было как обычно, ходили в походы, купались, ло­вили рыбу. Особо запомнилось только то, что был я в старшем отряде, а это значит, что нам доверялась ответственейшее дело – дежурство по кухне. Радостного в этом было мало, но кое-что приятное можно было извлечь и из этого мероприятия. Народу в лагере было много и поэтому, когда готовилось первое блюдо, нам предоставлялась возможность обгладывать остатки мяса с многочисленных костей. Было очень вкусно, но в конце авгу­ста и этому удовольствию пришел конец, так как надо было возвращаться в родную школу, по которой все мы уже порядком соскучились.

Глава 2.

Начало учебы в восьмом классе было ознаменовано весьма примечательным собы­тием. Я опять что-то набедокурил в классе, и маме прислали записку с просьбой явиться в школу. Мама, конечно, пришла, но только затем, чтобы заявить, что считает своего сына достаточно взрослым для того, чтобы самому отвечать за свои поступки. С этого момента я понял, что детство моё начинает заканчиваться, во всяком случае, мама больше в школе не появлялась до самого выпускного вечера.

Учеба шла своим чередом, да и с поведением у меня стало получше, а потому в восьмом классе меня приняли в комсомольскую организацию, секретарем которой стал мой друг Володя. Хорошо помню, что с восьмого класса я стал уделять много внимания спортивным занятиям. В Усть-Нере спорт был вообще в большом почете. Пока позволяла погода мы часами играли на стадионе в футбол, волейбол и баскетбол. В поселке проводилось первенство по футболу, в котором принимала участие даже команда заключенных, которую доставляли на стадион под конвоем, а после игры отправляли опять за колючую проволоку. Играли они очень хорошо и порой побеждали всех, но выступление их команды считалось внеконкурсным. Особенно выделялся среди «зеков» парень по кличке «немой». Был ли он немым на самом деле, я не знаю, но во время игр никто не слышал от него каких-либо слов, а с мячом он управлялся виртуозно, чем заслуживал настоящие овации от многочисленных зрителей. Другой отличительной его чертой были наколки в виде пятиконечных звезд на коленях обеих ног.

Проводилось у нас и первенство по баскетболу, в котором принимала участие и команда нашей школы. Здесь тоже были свои виртуозы мяча, одним из которых являлся Самвел Мацкепладзе – сын того самого К.А. Мацкепладзе, именем которого сейчас называется одна из улиц Усть-Неры. У Самвела был в арсенале замечательный бросок «крюком», проведение которого неизменно сопровождалось восторженными аплодисментами.

С наступлением зимы все переходили на лыжи и коньки. Поселковый стадион превращался в огромный каток, желающие получали в пункте проката ботинки с коньками, и под музыкальное сопровождение совершали круги по стадиону, освещаемому несколькими прожекторами. Чаще всего из репродуктора раздавались самые модные в то время песни советских авторов, такие как «Ландыши», «Мишка, Мишка, где твоя улыбка», «Эх, Андрюша, нам ли быть в печали» и т.п. Очень достоверно подобная картина представлена в фильме «Покровские ворота». А вот с лыжами дела обстояли несколько похуже, поскольку были они с мягкими креплениями и одевались на валенки, иначе просто можно было отморозить себе ноги. Да и сами лыжи представляли собой обычные «деревяшки», на которых бегать, а тем более делать повороты было достаточно затруднительно. Но были мы молоды, здоровы и со сдачей норм ГТО справлялись. Для мальчиков дистанция составляла десять километров, а для слабого пола – пять.

 Появилось к этому времени у меня и новое спортивное увлечение. Дело в том, что Пека­нов уже давно занимался боксом, выступал на первенстве нашего поселка и даже Оймя­конского района. Вот он и решил организовать секцию бокса у нас в школе. Записались в секцию ребята с восьмого по десятый класс и практически у нас были представлены все весовые категории за исключением тяжелого веса. Записался, конечно, и я, тем более что давно хотел попробовать себя на этом поприще. Наверное, здесь не обошлось без влияния произведений Джека Лондона, таких, как «Мексиканец», «Лютый зверь», «Лунная до­лина». Вообще, Джек Лондон один из любимых моих писателей, я и сейчас перечитываю его книги, а особенно рассказы, посвященные Северу. И не важно, что в них фигурирует Аляска, а не наш Крайний север, все равно очень много общего.

 Нашим тренером естественно стал Володя, занятия мы проводили в школьном спортивном зале, а настоящий боксерский ринг нам предоставила одна из шефских орга­низаций. Тренировки были интенсивными, ведь мы готовились в ближайшее время выста­вить команду на поселковые соревнования. Не могу сказать, что у меня проявились какие-то особые таланты на этом поприще, но кое-чего добиться удалось. Становился я призе­ром школьных соревнований, а это уже было не мало, потому что в одном со мной весе выступал очень способный парень – Женя Пупчин. Именно он постоянно занимал первые места на всех соревнованиях и Пеканов питал большие надежды на его боксерское буду­щее.

Немного отвлекусь и расскажу о том, каким неожиданным образом можно полу­чить прозвище. Ведь ни для кого не секрет, что в школе и учителям и ученикам давались те или иные прозвища. Имелось таковое и у Женьки, но очень уж не  благозвучное – «Пупа». Можно подумать, что в основу этого прозвища легла его фамилия, но здесь имело место другая, более экзотическая причина. Сначала никакого прозвища у него не было во­обще, пока в поселке не прошел фильм «Двенадцатая ночь», поставленный по произведе­нию В. Шекспира. Один из персонажей фильма, роль которого исполнял замечательный комический актер Сергей Филиппов, произносит загадочную фразу «Мандрада пупа, ман­драда па» Эта фраза настолько запала в Женькину память, что он стал повторять её к месту и не к месту. Вот после этого он и получил своё прозвище, которое в его присутст­вии старались не употреблять, но о том, что оно существует, он был осведомлен.

После такого лирического отступления пора вернуться к моим собственным успе­хам на ринге. Как я уже говорил, выступления мои ограничивались, в основном, первенст­вом школы, но один раз мне удалось даже занять первое место в поселковых соревнова­ниях, но с этим триумфом у меня связаны не самые приятные воспоминания. Хотя к этому времени Женя перешел уже в более тяжелую весовую категорию, мне не стало от этого легче, потому что в поселок приехал молодой парнишка из Ленинграда, имевший первый разряд по боксу. Именно с ним мне и предстояло встретиться на ринге в финальном бою. Пеканов прекрасно понимал мое состояние, еще бы, новичок против перворазрядника, и предложил мне отказаться от боя, тем более что это не противоречило правилам. Но ведь разыгрывалось не только личное, но и командное первенство, а в случае моего отказа школьная команда теряла зачетные очки. Снимать свою кандидатуру в таких условиях было очень стыдно, и я решил, что, как будет, так и будет. Но случилось неожиданное, но приятное для меня событие. При контрольном взвешивании мой соперник перевесил 400 граммов, а значит, не мог быть допущен на ринг. Вот таким образом я и стал чемпионом поселка, но стоило мне это нескольких бессонных ночей, потому что мандражировал я ужасно.

В 1958 году в жизни нашей секции произошло знаменательное событие, её посетил, совершавший инспекторскую поездку по районам Крайнего севера, неоднократный при­зер чемпионатов СССР, знаменитый полутяжеловес А. Лясота. Он остался доволен поста­новкой тренерского процесса, дал много дельных советов Пеканову и посмотрел наши показательные выступления. Приезд такой знаменитости был для всех нас настоящим праздником. Надо заметить, что бокс в Якутии и в Магаданской области в то время стре­мительно развивался. Ведь не даром единственным боксером, трижды нокаутировавшим легендарного кубинского тяжеловеса Теофило Стивенсона, трехкратного победителя Олимпийских игр, был воспитанник Магаданской школы бокса И. Высоцкий. Якутскую школу бокса достойно представлял серебряный призер Олимпиады Виликтон Баранников. Из нашей секции вышел Коля Спиридонов - один из будущих чемпионов первенства Ле­нинграда,  а сам Володя Пеканов два раза занимал вторые места на первенстве Якутии. При этом ему ещё и очень не везло. Первый раз он проиграл финальный бой из-за рассе­чения брови, а во второй – сломал себе руку.

 К сожалению, уже в десятом классе я оставил занятия боксом из-за старой травмы подбородка, которую получил занимаясь штангой. Однако память о годах, проведенных в спорте, остается на всю жизнь, потому что ощущения, которые дает спорт, а особенно чувство команды, ни с чем не сравнимы. В од­ной песне, которую прекрасно исполняет Людмила Гурченко, есть очень правильные слова: «Тебе судьбу мою вершить, тебе одной меня судить, команда молодости нашей, команда, без которой мне не жить». Вот и я до сих пор помню многих ребят из состава нашей школьной боксерской «дружины»: полутяжа Юру Попандопуло, средневеса Вадика Ку­мари, самого легчайшего из нас Марика Дынкина, Славу Найденова, Борю Филиппова.

Случались у нас смешные до невероятности истории, хотя и не имевшие к боксу прямого отношения. Поскольку ребята у нас были крепкие, то их часто привлекали для наблюдения за порядком на танцах, которые проводились в поселковом клубе. В один из таких вечеров пришлось нам слегка побить нескольких изрядно подвыпивших мужичков. Одного из них стало потом жалко. Мы привели его в чувство, умыли и даже покормили. После этого никак не могли от него отделаться, он просто со слезами на глазах умолял принять его в нашу команду. В конце концов, уговорили мы нашего тренера и взяли этого мужика на занятия. Лучше бы этого не делать. Успели мы только раздеться, и на этом тренировка была завершена. Наш новый знакомый оказался просто ходячей картинной галереей. На его теле не было живого места от наколок, но не примитивных типа «Не за­буду мать родную», а высоко художественных. Чего только здесь не было, и пейзажи, и сказочные замки, и портреты. Ничего подобного я больше в своей жизни не видел. А ведь это были не современные наколки, делающиеся иногда и под наркозом, с использованием специальных средств. Это были обычные, по технике исполнения, лагерные произведе­ния, когда вместо специальной туши использовалась жженая резина, разведенная водой, а вместо специальных резцов – дощечка, пробитая иголками. Конечно, ни о какой боксер­ской карьере нашего нового знакомого речи быть не могло, но на тренировки он прихо­дил, потому что больше этому малообразованному и отсидевшему пять лет за колючей проволокой парню деваться было не куда. Вот как в жизни бывает.

Кроме бокса увлекался я и другими видами спорта: футболом, баскетболом и стрельбой. Стрелять меня научил ещё отец, когда мы жили а Усть-Омчуге.  но только из пистолета, которых у него было целых три вида: «Вальтер», «Парабеллум» и «ТТ». А вот приличных результа­тов в стрельбе из малокалиберной винтовки я добился уже в нашей школе, занял второе место и выполнил норму третьего разряда по стрельбе. Умение хорошо стрелять пригодилось мне сначала на охоте, к кото­рой меня приобщил Володя Пеканов, а затем и в армии. По тем временам у нас дома име­лось солидное охотничье вооружение, состоящее из малокалиберной винтовки и дву­ствольного ружья шестнадцатого калибра. С мелкашкой очень удобно было охотиться зи­мой на куропаток. Для того чтобы сделать выстрел более тихим, мы специальным образом подготавливали патроны, немного укорачивая пули. В этом случае выстрел получался, подобен звуку треснувшей на морозе ветки. Подобравшись незаметно к стае, во время её кормежки, можно было успеть сделать несколько выстрелов, и только после этого куро­патки соображали, что происходит нечто странное, и перелетали на другое место.

Ружье применялось для охоты на зайцев, уток гусей, глухарей и другую мелкую дичь. Охотиться на медведей и лосей было запрещено, да мы и не испытывали особого желания с ними встречаться, хотя у каждого на всякий случай имелись патроны, заряжен­ные специальными пулями – «жаканами». Честно говоря, охотник из меня был не важный, и основная часть добычи приходилась на долю Пеканова, особенно это касалось гусей, глухарей и другой живности, для охоты на которую требовалось знание специальных приемов. Что касается уток и куропаток, то здесь мои успехи были гораздо лучше. Добытая нами дичь шла, в основном, на домашний стол и только шкурки зайцев иногда использовались для изготовления варежек или каких-либо элементов одежды.

О том, что с хранящимся дома оружием надо обращаться осторожно, я знал с ран­него детства, и все-таки произошел у нас с ребятами неприятный инцидент. Собрались мы однажды у меня дома, «дело было вечером, делать было нечего» и пришла нам в голову не очень умная идея. Решили мы, используя мою мелкашку, пострелять из форточки по лампочкам, которые висели на близ стоящих фонарях. Разбили две или три лампы, и по­шли погулять. Поздно вечером к нам домой заявился наряд милиции, так как кто-то обра­тил внимание на выстрелы и сообщил куда следует. Поскольку было очень поздно, то мама милицию в дом не пустила, сказав, чтобы они приходили утром или пригласили бы соседей, если хотят непременно сейчас зайти к нам. Тем временем я тщетно старался найти укромное место, для того чтобы запрятать оружие, но милиция ушла и я, решив, что утро вечера мудренее, лег спать. Рано утром ко мне прибежал Слава Найденов, один из участников вчерашнего «подвига», и сообщил о задержании милицией одного из наших товарищей, которого в тот злополучный вечер с нами вообще не было. Просто они со Славкой были очень похожи и одеты были одинаково, а именно в так называемые «москвички», представлявшие собой черные суконные куртки на ватине. Вот из-за этого наш товарищ, кажется это был Борис Безродный или Игорь Глазырин, и попал под подозрение. Что делать? Мы посовещались и решили идти с добровольным признанием в милицию, ведь товарища надо было выручать. К нашему изумлению, отделались мы легким испу­гом. Конечно, с нами провели двухчасовую беседу, составили протокол, но потом отпус­тили и даже не сообщили в школу. Что послужило причиной такого снисходительного от­ношения к нашей выходке, я и до сей поры не знаю. Возможно то, что мы пришли сами и во всем честно признались.

Как я уже писал, домашним хозяйством мы занимались всей семьей. На маме ле­жала ответственность за приготовление пищи, стирку и другие, чисто женские обязанно­сти. Папа и я отвечали за обеспечение её всем необходимым: топливом для плиты, водой, продуктами. Весной, с наступлением настоящего тепла, мама и я занимались нашим ма­леньким огородиком. Сажали лук, морковь, редиску и картофель. За вскапывание земли и подготовку грядок отвечали папа и я, посадкой заведовала мама, а вот прополкой и окучи­ванием занимались все. Очень мне нравилось вместе с папой пилить и колоть дрова. Он это делал виртуозно, и научил меня всем премудростям, связанным с этим делом. В даль­нейшей жизни мне очень пригодились его уроки.

Вообще то Крайний север полон всякими неожиданностями и сюрпризами. Так, например, очень интересным делом была покупка зимой молока. Поскольку оно на пяти­десятиградусном морозе почти моментально замерзало, то его заранее разливали по тази­кам, наподобие тех, что используются в бане, и развозили по домам. Желающие могли ку­пить целый тазик или им откалывали определенную часть такого молока, которое так в замороженном виде и хранилось. Надо тебе приготовить молочное блюдо, откалываешь подходящий кусок, растапливаешь и готовь, что душа пожелает.

По субботам мы с ребятами ходили в баню, ведь никаких душей и ванн тогда в домах не было. Иногда я ходил в баню с отцом, который очень любил попариться, а мне приходилось составлять ему компанию, хотя особого удовольствия от нахождения в парной я не получал. После бани следовала непре­менная кружечка пивка, а потом папа любил выкурить хорошую папиросу. Папиросы или сигареты он курил очень дорогие типа «Северная Пальмира», «Дюбек», «Москва» и т.п. Но один раз папа забыл курево дома и совершенно неожиданно обратился ко мне: «Гига, я знаю, что ты покуриваешь, угости отца, а маме мы ничего не скажем». Поскольку в то время я действительно курил, но, в отличие от отца дешевые папиросы, то пришлось ему  довольствоваться на этот раз простеньким «Севером». Вообще мой отец был очень добрым и веселым человеком, обладавшим развитым чувством юмора, ведь не даром он знал почти наизусть всего О. Генри. Как горный инженер он был специалистом высокого класса, пройдя суровую жизненную школу и занимая должности от прораба до начальника управления. К сожалению, в 1958 году он был вынужден уехать на «материк» по состоянию здоровья. Примерно через пару месяцев после отъезда отца, пришлось нам с мамой покинуть роскошную квартиру. Переехали мы в одну комнатку коммунальной квартиры, в двух­этажном доме, расположенном почти у самого берега Индигирки. Таких «высоких» домов в Усть-Нере на то время стало намного больше, ведь поселок рос и развивался, как и вся золотодобывающая промышленность в конце 50-х начале 60-х годов. Соседка у нас была прекрасная женщина, мамина сослуживица – Фрида Петровна. Жили мы дружно, установили график уборки мест общего пользования, да и еду готовили по очереди. Но одной, причем не ма­ловажной, радости мы лишились. Туалет теперь располагался во дворе, и пришлось нам испытать все «прелести» посещения этого места, как в лютые морозы, так и во времена засилья комаров.

До того, как мы переехали на новую квартиру, мама серьезно заболела. Видно от всех переживаний последних дней у неё обострилась гипертоническая болезнь, причем до такой степени, что мне в течение двух недель пришлось исполнять роль сиделки, да и все остальные хозяйственные заботы легли на мои пятнадцатилетние плечи. Справился я с ними, судя по отзывам мамы, полностью. Особенно она была поражена тем, как я готовил еду, простую, но достаточно вкусную. Ведь первое время мама даже передвигаться самостоятельно не могла. Так прошло полмесяца, а затем она пошла на поправку и вскоре, для полной реабилитации ей предоставили путевку в местный санаторий, расположенный на реке Талая. Местным его можно было назвать только по нашим Колымским меркам, ведь расстояние до этого санатория составляло несколько сотен километров. При расставании мама сказала, что теперь она спокойна за меня, оставила мне денег на пропитание и отправилась долечиваться. Не догадывалась она тогда, что её, казавшийся уже взрослым, сын все ещё способен на сугубо детские выходки.

Случилось так, что именно в это же время у Славки Найденова тоже уехали родители, и мы решили, что будем жить вдвоем, причем именно у меня, а не в его хилой хибарке, стоявшей на самом берегу протоки, которая протекала именно в местах нашего обитания. Особенностью этой протоки было то, что она зимой практически не замерзала. Причиной тому являлся сброс в нее горячей воды от Индигирского энергетического комплекса (ИНЭКа), автобазы и бани. ИНЭК в то время был единственным поставщиком электроэнергии и горячей воды для центрального отопления в те дома, в которых это отопление имелось. Таковых в Усть-Нере в то время насчитывалось не так уж и много. В зимнее время по этой протоке никто естественно не плавал, но летом на ее акватории развертывались целые морские сражения. Резиновых лодок в то время ни у кого из нас не было, поэтому в качестве плавучих средств выступали самодельные плотики и непотопляемые «дредноуты», сделанные из самых больших автомобильных камер. Впрочем, это так, просто к слову пришлось.

В первое время после отъезда родителей у нас со Славкой все было нормально, но вдруг на наше несчастье в продуктовый магазин завезли жуткий по тем временам деликатес – охотничьи колбаски. Удержаться от соблазна мы не могли, а поскольку продукт этот не был дешевым то через неделю все наши денежные запасы подошли к концу. До приезда родителей оставалось ещё более десяти дней, и надо было искать выход. В первую очередь мы принялись ходить в гости к нашим многочисленным товарищам. Где обедом накормят, где ужином, а на завтрак нам ещё хватало своих запасов. Так мы продержались более недели, и осталось до возвращения наших спасителей всего два дня. Они то и оказались самыми трудными, по гостям ходить было уже стыдно, и пришлось нам питаться чайком с хлебом. Для того чтобы хоть как-то разнообразить наши ощущения от столь скудного стола, мы придумали своеобразный способ. Брали книгу «Кулинария», шикарно иллюстрированную, рассматривали те или иные блюда, а посмотреть там было на что, и только затем вкушали нашу скудную трапезу. Так мы продержались последние два дня и радостные отправились встречать своих родителей, решив, что знать все подробности нашего совместного проживания им не обязательно.

С 1957 года мы с товарищами ввели в нашу обычную жизнь некоторый элемент разнообразия, а именно, стали отмечать мой день рождения на острове, который находился прямо напротив поселка. Индигирка второго мая ещё оставалась скованной льдом, поскольку ледоход начинался только в середине мая. Мы набирали с собой картошки, тушенки, консервированной кукурузы и прочей вкуснятины, и по льду перебирались на остров. Снега к тому времени на острове уже почти не было, мы разводили костер, варили картошку и заправляли её тушенкой, получалось сплошное объедение. Далее следовало вручение подарков, неизменный салют в честь новорожденного ну и другие мероприятия. Именно на одном из таких празднований я получил в подарок прекрасный походный топорик с резиновой рукояткой. Им можно было не только рубить мелкие деревца, сучья, мясо, но и забивать гвозди или колья для установки палатки. Было у этого топорика и приспособление для выдергивания гвоздей. Кроме того, он чем-то напоминал нам индейский томагавк. Именно поэтому мы тренировались в метании топорика, что привело однажды к незначительному повреждению резиновой рукоятки. Где он только со мной не побывал и в геологической партии, и в различных туристических походах. Прекрасный был подарок и хранился он у меня тридцать лет, пока мой, уже взрослый сын, не забыл его в лесу, куда он ходил со своими товарищами есть очередные шашлыки. Жалко конечно, но, как говориться «ничто не вечно под луной».

В мае 1957 года я окончил восьмой класс и начался новый этап в моей жизни, а именно – этап взросления.

Глава 3.

«Держись геолог, крепись геолог. Ты солнцу и ветру брат»

Итак, окончен восьмой класс, мне и моим товарищам по 15 – 16 лет. В этом возрасте всегда велико желание утвердить себя в глаза родителей, своих собственных, да и в глазах одноклассников. Способов такого самоутверждения существует достаточно много, в том числе и не очень благовидных. Но мы избрали один из самых распространенных в наших краях – работу. Сразу возник вопрос, а где и кем? Вариантов имелось предостаточно. Можно было устрои на Центральном ремонтном заводе, тем более что на уроках труда мы овладели этой специальностью на уровне третьего разряда. В конце концов, требовались работники и в овощном совхозе Балаганах, расположенном в тридцати километрах от нашего поселка, в который нас достаточно часто посылали для оказания помощи. Занимались мы тем, что помогали высаживать капустную рассаду, окучивать картофель, убирать полученный урожай, чаще всего капусту или турнепс. Однако наш выбор остановился на наиболее романтичном способе самоутверждения – работе геологом. Именно поэтому я, Слава Найденов и ещё два наших товарища, имен, которых память, к сожалению, не сохранила, обратились в Индигирское геолого-разведывательное управление, начальником которого являлся Михаил Михайлович Арский - отец Лены Арской. Конечно, никто не собирался предлагать нам квалифицированную работу, но места рабочих в геологической поисковой партии, на которые мы только и могли претендовать, вполне нас устроили. Оформили нас быстро и уже 27 мая геологическая партия, в состав которой нас включили, вылетела в г. Оймякон. Так появилась первая запись в моей трудовой книжке: «Васюнин Григорий Николаевич принят на должность рабочего геологической полевой партии». Трудиться нам предстояло в достаточно глухих местах, где в последний раз нога человека (геолога) ступала в 1936 году, если не принимать во внимание редкие посещения этой местности охотниками-промысловиками. Главной задачей нашей партии было провести геологическую съемку участка, площадь которого составляла 10000 кв. км, поэтому и партия называлась десятитысячной. По результатам такой съемки, после обработки привезенных нами материалов в виде проб грунта, образцов скальных пород и пр., составлялась первичная геологическая карта исследуемого района, которая должна была помочь при разработке следующих этапов работы по поиску и разведке месторождений полезных ископаемых в этой местности.

Обязанности наши, как объясняли работники отдела кадров, будут достаточно простые. Утром выходить в составе поисковой группы с пустым рюкзаком, а вечером возвращаться к месту стоянки, с тем же рюкзаком, но уже наполненным различными пробами. Заполнение рюкзака будет происходить постепенно, по мере взятия геологом проб, общий вес которых может достигнуть 10-12 кг. Вот и все. Никто, конечно, не говорил о том, что в маршруте нас будут заедать комары, ходить придется по горам и долам, а протяженность маршрута будет составлять 12-14 км. Что кроме ношения рюкзака с пробами нам придется выполнять массу других поручений вроде заготовки дров, благоустройстве стоянок и др. Правда от последних обязанностей не освобождался ни один из членов экспедиции. Впрочем, мы хотели не только работы, но и таежной романтики и получили реальную возможность испытать её на своей шкуре в полной мере.

Однако начиналось все достаточно прозаично, с благоустройства  основной базы нашей экспедиции, место для которой было определено ранее. При выборе места учитывались разные обстоятельства. Прежде всего, наличие поблизости строительного материала и отсутствие болотистых мест, дабы хоть как-то уменьшить воздействие комаров. Большое значение придавалось близости источника питьевой воды и, в тоже время, нельзя было допускать угрозы затопления. Именно по этому для развертывания базы выбрали место на небольшой сопке, склоны которой были одеты густым смешанным лесом с преобладанием лиственницы, а у подножья сопки протекал небольшой ручей. Кстати, о лиственнице – это род хвойных деревьев с опадающей на зиму листвой. Именно её мы и использовали в качестве основного строительного материала. Но, первым делом было установлено несколько больших палаток для временного жилья и хранения всего имущества партии. Только после этого начались строительные работы, в которых участвовали все члены экспедиции, от начальника партии до рабочего. Именно здесь мне очень пригодились отцовские уроки по освоению навыков работы с двуручной пилой. А пилить приходилось очень много, поскольку предстояло построить настоящий склад, пекарню и баню, казавшуюся нам, пятнадцатилетним мальчишкам, совершенно не обязательным объектом. Только впоследствии мы поняли, что баня в полевых условиях – это великое дело. Строили мы, конечно, не современную сауну, а обыкновенную «баньку по черному», но париться в ней было сплошное удовольствие. Плеснешь ковшик водички на печку-каменку и блаженствуешь, тем более что комары в такую баню и сунуться не пытались, уж очень им дым не нравился. Но это мы осознали только после того, как вкусили все «прелести» таежной романтики.

На первоначальное обустройство нашей базы ушло дней пять-шесть, а затем наступило время приступать к той работе, ради которой нас направили в эту глушь. Несколько участников экспедиции, в том числе заведующий складом, пекарь-женщина, рабочие, в число которых вошли и двое наших товарищей, остались на базе, а наибольшая часть людей отправилась в далекий путь, производить поисковые работы. В их числе  были я и Славка, но через полтора месяца мы должны были вернуться на базу и заменить наших товарищей. Таким было решение нашего начальника, который справедливо рассудил, что каждый из подростков должен в полной мере познать все трудности работы и жизни, как в полевых условиях, так и на базовой стоянке. Почти весь наш багаж, в который входили палатки, посуда, запасы продовольствия, был навьючен на лошадей. Мы же шли почти налегке, если не считать оружия, боеприпасов и кое-каких личных вещей. Впереди нас ожидало то трудное, но и интересное дело, ради которого я и Слава отправились в путь.

За сутки наш небольшой отряд совершил переход на место своей начальной стоянки, отойдя от базы примерно на тридцать километров. Выбрав подходящее место, установили палатки и начали подготовку к завтрашнему выходу в первый маршрут. В составе нашей экспедиции кроме мужчин находились и три женщины. Они не в первый раз участвовали в мероприятиях подобного рода  и очень помогали советами мне и Славке. После плотного ужина все немного посидели у костра, попели песни, а затем отправились спать. Правда, прежде чем устроиться на ночлег, необходимо было очистить палатки от комаров. Делалось это достаточно просто с помощью, так называемых, дымокуров. Приготовить их не составляло большого труда. По бокам пустой консервной банки пробиваешь множество дырочек, засыпаешь в банку угли от костра, накрываешь их травой и дымокур готов к употреблению. Три или четыре таких устройства устанавливаешь в палатке на полчаса, и от комаров не остается и следа. После этого можно укладываться спать, но вход в палатку, да и вообще все щели, должны быть плотно прикрыты. Вот так начался и закончился наш первый день настоящей полевой жизни.

Утром, оставив на стоянке дежурных, в обязанности которых входило приготовление пищи и охрана имущества, начали расходиться по маршрутам. Перед этим весь личный состав экспедиции был разбит на группы по три-четыре человека в каждой. Группа, в которой должен был трудиться твой дедушка, насчитывала три человека: старшего группы – собственно геолога, являвшегося одновременно и завхозом нашей партии, специалиста по промывке исследуемых грунтов – промывальщика, и рабочего, т.е. меня. Как оказалось в последствии, работа в поле была достаточно однообразна. Идем согласно заранее намеченному маршруту, сверяясь с имеющейся картой. Затем геолог, по известным только ему признакам, определяет места для взятия проб, промывальщик и я занимаемся пробами грунта, а геолог берет пробы скальных пород, минералов и т.п. После этого вся добыча загружается в мой рюкзак, и группа следует дальше. К вечеру возвращаемся на стоянку, чуть ли не валясь с ног от усталости, съедаем свои законные порции и отправляемся на боковую. «А где же романтика?» - может возникнуть закономерный вопрос, на что я отвечу – «Да на каждом шагу». Передвижение в ненавистном накомарнике в жару, когда и так дышать нечем. Внезапные встречи с хозяином тайги – мишкой косолапым, который, заметив нас, улепетывает в противоположную сторону, а мы, сначала опешив, продолжаем движение. А короткие привалы, когда можно скинуть надоевший до чертиков накомарник, намазать лицо и руки антикомаринной мазью «Тайга», и спокойно поесть или просто отдохнуть. Разве это не романтично? Кстати, может возникнуть и другой вопрос, коль скоро у нас была такая мазь, то почему мы ходили в накомарниках? Объясняется все очень просто. «Тайга» в то время только начала выпускаться, и была, по существу, экспериментальным средством защиты от комаров. Эффективно она действовала только в течение сорока минут, да и то, если человек находился в покое. Практика показала, что в движении от «Тайги» никакого толка нет. Действие ее заканчивается буквально через десять минут, а все из-за того, что при ходьбе человек имеет свойство потеть. Именно пот начинает смывать мазь, да еще и лицо при этом щиплет как от тройного одеколона после бритья.

Да, комары в тайге настоящие хозяева и доставляют человеку массу неудобств. Казалось бы, простая вещь, захотелось тебе в туалет по большим делам, но простейшая в обычных условиях процедура в тайге превращается в сложнейшую операцию. Достаточно обнажиться на минуту и комары искусают тебя так, что чесаться устанешь, а самое главное норовят укусить за самые интимные места. Приходилось прибегать к различным уловкам. Простейший, но наименее эффективный способ – обмахивание веточкой собственного зада. Помогает, конечно, но мало, да и поза получается при этом не очень удобной. Есть и более сложный способ, толку от которого намного больше. Разводишь четыре небольших костра, забрасываешь их мхом, а сам усаживаешься в середине и, благодаря дымовой завесе, успеваешь справить свои дела до начала массированной атаки ненавистного комарья. Случались у нас при этом и смешные истории, героем одной из которых был наш завхоз. Пришла ему однажды в голову спасительная, как ему казалось, идея, а не воспользоваться ли мазью «Тайга»? Воспользовался, при этом не только зад свой помазал, но и места более интимные. После этого ему уже было не до больших дел, носился вокруг стоянки с полчаса, пока действие мази не закончилось, а мы, конечно, не могли сдержаться и хохотали во всю, наблюдая эту картину. Смех смехом, а каково было женщинам, ведь в отличие от мужиков оголяться им приходилось гораздо чаще. Впрочем, позже мы поняли, что комары по сравнению с мошкой или гнусом, как принято называть эту гадость в Сибири, это только цветочки. От мошки накомарник спасает только в том случае если его предварительно смочить в керосине, но ходить в таком пахучем уборе просто не возможно. Единственное, что нас радовало, период налета мошки был не продолжительным и длился всего дней десять. Думаю, что об этой стороне таежной жизни я рассказал достаточно и пора переходить к более приятным, а может просто более интересным событиям.

В маршруты мы выходили не только в погожие солнечные дни, но и в пасмурные и даже если накрапывал мелкий дождичек. Вместе с тем, если дождь начинался с утра или еще ночью и был достаточно сильным, то работа на маршруте отменялась, все оставались на стоянке и занимались своими насущными делами. Такие дни назывались «актированными», потому что составлялся специальный акт о причинах невыхода на маршрут. Делалось это из-за того, что оплата труда за такие дни была меньше  оплаты за дни, когда мы выходили в поле, т.к. за работу на маршруте к постоянному окладу полагалась еще и процентная надбавка. По этой причине большинство членов экспедиции дождливые дни не устраивали, а вот мне и Славе они нравились. Во-первых, можно было отдохнуть, а уставали мы все-таки больше других, а во-вторых, и именно это было главным, в такие дни возникала возможность послушать очень много интересного, как из жизни геологов, так и просто анекдотов. Ведь если дождь лил, как из ведра все забивались в общую палатку и начинали рассказывать, кто что знал. В один из таких дней произошел забавный случай, о котором хотелось бы рассказать подробнее. Собрались мы, как всегда, в палатке и приступили к рассказам и слушанию анекдотов или просто смешных случаев из жизни. Кто-то из девушек рассказал коротенький анекдот, который привожу дословно. «Жила была курочка Ряба и снесла она яичко, но не простое, а очень большое. Пришел петух, посмотрел на яичко и побежал к индюку драться». Послушали мы, посмеялись в меру и продолжили дальше свои рассказы. Прошло не менее получаса, как, вдруг, из одного угла палатки раздается гомерический хохот. В палатке темно, кто смеется не видно, но понимаем, что это мужчина. Наш завхоз спрашивает: «В чем дело?», а в ответ слышит – «Так это оказывается, индюк с курицей разводил шуры-муры». Тут уже начали хохотать все. Получилось что-то вроде анекдота в анекдоте. Потом выяснилось, что тугодумом оказался молодой, хороший парень – учащийся третьего курса геологического техникума. У нас он проходил преддипломную практику, блистал познаниями в своей будущей специальности, но вот с юмором, как выяснилось, у него были большие проблемы.

Наша полевая жизнь далеко не всегда протекала так весело и беззаботно, как может показаться из моих рассказов. Однажды пришлось нам выдержать испытание острой нехваткой продуктов. Дело в том, что наши продуктовые запасы нуждались в периодическом пополнении, ведь невозможно было взять сразу все необходимое на все три месяца. Поэтому, примерно два раза в месяц на базу отправлялись двое человек с двумя-тремя лошадьми, на которые загружалось все, что, было наработано экспедицией за это время. На базе все это разгружалось, а взамен наши посланники доставляли продукты на очередные полмесяца. Переход на базу и обратно занимал два-три дня, и на этот промежуток времени нам должно было хватить того продовольствия, которое еще оставалось в наших закромах. Все так и происходило до поры до времени, но однажды случилось нежданное. Проходит уже четыре дня, а наших фуражиров нет и нет. Из еды остались только соленая горбуша и рис, даже соли не было. Конечно, с голоду мы не погибли бы, ведь имелось у нас оружие, которым и пришлось воспользоваться. Наши лучшие охотники вышли на промысел и подстрелили несколько зайцев. Приготовили прекрасное жаркое, но без соли все это было крайне не съедобно. Попробовали мы пойти на хитрость, вымочили в воде горбушу, а затем сварили в этой воде рис. Более несъедобного блюда я в своей жизни никогда не встречал. Так что пришлось нам еще три дня помучиться, пока не вернулся наш продовольственный караван. Оказывается, что  задержка произошла из-за разлива одной маленькой речушки, которая в период проливных дождей, шедших последнюю неделю, превратилась в непреодолимый бурный поток. А ведь мы уже и за судьбу наших посланников начали беспокоиться, хотя знали, что одним из них был наш проводник. Местный житель, якут по национальности, он знал тайгу как свои пять пальцев. Однако тайга есть тайга, она всегда полна сюрпризами, в чем совсем скоро пришлось мне убедиться на своем примере.

В зависимости от площади исследуемого района нам приходилось время от времени менять места стоянок. Однажды мы перешли на новую стоянку, обустроились, поужинали и улеглись спать, т.е. все шло, как положено. Утром просыпаемся и узнаем, что ночью пропали две наши лошади и необходимо кого-то посылать на их поиски. После короткого совещания, начальство пришло к выводу, что лошади просто решили вернуться на место нашей прежней стоянки. Такое в практике наших геологов случалось неоднократно. Послать на поиски лошадей, было решено меня, снабдив, на всякий случай, ружьем и двумя патронами, заряженными, почему-то, дробью. Я тогда так и не смог понять, почему мне не дали патроны с пулями, а вдруг мне повстречался бы медведь. Уже гораздо позже я понял, что именно из-за возможности такой случайной встречи меня снарядили подобным образом. Дело в том, что летом медведь ведет себя, как правило, очень миролюбиво и никогда первым не нападает на человека, предпочитая поскорее уйти с его пути. Но, если разозлить косолапого или, не дай Бог, ранить его, то спастись может только очень опытный охотник, да и то не всегда. Вот для того, чтобы у меня не было излишнего соблазна или самоуверенности, мне вручили именно такие патроны.

Вышел я на поиски наших «скакунов» рано утром, и направился сразу на место старой стоянки. Может возникнуть вопрос, а почему я так иронично отзываюсь о наших лошадях, называя их «скакунами». Все очень просто, ведь это были обычные вьючные лошади, предназначенные для перевозки грузов, а не для участия в скачках. Зато до чего сообразительные это были животные, ведь двигались мы по бездорожью, часто приходилось преодолевать реки в брод, переходить болота, подниматься или спускаться по каменным осыпям. В этих случаях можно было полностью положиться на лошадь, она сама выберет наиболее безопасный маршрут, главное не дергать её по всякому поводу и все будет в порядке. Впрочем, я немного отвлекся и пора возвращаться к моему походу.

Несмотря на наличие оружия, чувствовал я себя не очень комфортабельно, одному в тайге немного страшновато. День был на редкость погожий, во всю светило солнце, ко­маров в это время уже стало меньше, а до нашествия мошки было далеко. Если бы не одиночество, то можно было считать, что я просто гуляю по красивейшим местам. Про­шел я уже порядочное расстояние и подходил как раз к тому месту, где могла находиться наша пропажа. И действительно минут через тридцать я увидел сначала одну лошадку, а затем и вторую. Как же сразу полегчало на душе, одиночеству моему пришел конец и ря­дом со мной, пусть и не люди, но все равно живые существа. Именно в этот момент я по­чувствовал, что на всю жизнь полюбил этих животных. Оставалось сделать самую ма­лость, необходимо было поймать хотя бы одну из лошадей, а вторая никуда не денется и пойдет за первой. Поскольку до этого я никогда с лошадьми не имел дело, да и, честно говоря, просто побаивался их, то задача мне предстояла не из легких. Пришлось пойти на небольшую хитрость. Я набрал охапку самой сочной травы и с ней начал подходить к ближайшей лошади, протягивая ей свою приманку. То ли хитрость моя удалась, то ли ло­шадь сама почувствовала потребность в общении с человеком, но она подпустила меня к себе. Осталось только набросить на неё нечто вроде уздечки, представлявшую собой тол­стую веревку с двумя узлами по бокам, заменявшими удила, и взобраться на круп моего «скакуна». Сам не знаю, как, но я справился с этой проблемой, и мы тронулись в обрат­ный путь.

В первый раз верхом на лошади, без седла и настоящей уздечки я чувствовал себя не очень уютно, а потому часа через полтора решил слезть и немного отдохнуть. Это было роковой ошибкой, больше лошадь влезть на себя не позволила, и пришлось мне вести её до самой стоянки в поводу. Уже на самом подходе к нашей новой стоянке я заметил, что навстречу нам движутся насколько человек из нашего отряда. Оказывается, начальство уже обеспокоилось моим долгим отсутствием, и выслала мне подмогу. Первым вопросом ко мне было: «А почему ты идешь, а не едешь»? Не мог же я поведать истинную причину сложившейся ситуации. Потому я сказал, что с не привычки устал сидеть на лошади и ре­шил немного пройтись пешком. Задержку по времени мне пришлось объяснить тем, что лошади ушли несколько дальше от того места, где мы рассчитывали их обнаружить. Ка­жется, моим объяснениям поверили, во всяком случае, подсмеиваться надо мной никто не стал. Так завершился мой первый одиночный выход в тайгу и первое знакомство с ло­шадьми и их повадками. В последствии, уже, когда я и Слава переехали на базу, нам часто приходилось иметь дело с этими красивыми и очень умными животными, но об этом позже.

Почти полтора месяца работы в поле пролетели быстро, и вот наступила пора воз­вращения меня и Славы на базу. Дождавшись выхода очередного каравана для пополне­ния запасов продовольствия, мы оседлали лошадей и отправились в путь. Проехать нам предстояло около пятидесяти километров, т.е. провести более двенадцати часов, но не ка­валерийских в седлах, а на вьючных. Если кавалерийское седло специально предназна­чено для езды на лошадях, то вьючное – это просто покрытие на крупе лошади, предохра­няющее его от натирания и снабженное двумя железными скобами для подвешивания и крепления вьючных ящиков. Передняя скоба не представляла нам больших неудобств, но задняя доставила много хлопот нашим кобчикам, тем более что наездники мы были очень плохие. Это уже потом, в течение оставшегося времени мне удалось освоить азы наездни­ческого искусства, как-то: сидеть в седле, пользоваться стременами, управлять аллюром, т.е. переходить с рыси в галоп и т.д. и т.п. А пока что к моменту нашего прибытия на ме­сто назначения чувствовали мы себя хуже некуда и, покинув седла, еле-еле добрались до палаток. Впрочем, ребята мы были молодые и уже на следующий день могли свободно передвигаться, а когда сходили в баньку, да хорошенько пропарились, смыв с себя грязь, накопившуюся за время пребывания в полевых условиях, то готовы были работать, как ни в чем не бывало. Нельзя сказать, что до этого мы вообще не мылись. Нет, на каждой стоянке устраивались генеральные помывки с использование горячей воды, кото­рую согревали в большом котле, но их и сравнить невозможно с настоящей баней.

Впрочем, особенно много времени для отдыха нам не дали, ведь работы на базе было, хоть и гораздо меньше, чем в поле, но предостаточно. Основными нашими обязан­ностями являлись заготовка дров для кухни и пекарни, доставка воды для приготовления пищи, мытья посуды и пр. Кроме того, мы отвечали за обеспечение топливом и водой бани, но это уже только в дни общей помывки. Если находились любители индивидуаль­ной парной, то обеспечивать себя всем необходимым они должны были самостоятельно. В дополнение ко всему, нам поручалось ухаживать за лошадьми, но назвать это работой, язык не поворачивается, ведь мы вовсю эксплуатировали их в свое удовольствие.

Свободного от работы времени оставалось достаточно для того, чтобы заниматься тем, что тебе нравиться. Слава отдавал предпочтение рыбалке, а я отправлялся охотиться на уток. Этой живности было очень много, тем более что приближалось время отлета уток в теплые края, и они начинали уже собираться в стаи. На охоту я выходил чаще всего не один, а в сопровождении всеобщей любимицы – собаки из породы лаек. Клички её не за­помнил, но зато хорошо помню, что без неё на охоте, а тем более на уток, делать было не­чего. Местность вокруг была болотистая с множеством всяких ручейков, впадающих в большое озеро, расположенное километрах в десяти от нашей базы. Подстреленная утка почти всегда падала в воду, а наша умница находила их и вытаскивала с превеликим удо­вольствием. Но, однажды, и собака мне не помогла, более того, после этого случая она стала относиться ко мне с нескрываемой иронией, которая так и сквозила в её умных и очень выразительных глазах.

А случилось вот что. Взяв с собой лайку, я отправился к озеру, где в это время утки как раз собирались в стаю. Прячась в камышовых зарослях, осторожно приближа­емся к заливчику, который располагался на одном из краев озера, где мы часто ловили рыбу с использованием специальной снасти, называемой бреднем. Так вот, подошли мы как можно ближе к этому заливчику и моим глазам открывается незабываемая картина. Весь залив просто чернеет от огромного количества уток, которые спокойно занимаются своей кормежкой. Подхожу как можно ближе, навожу стволы ружья прямо в середину стаи и стреляю дуплетом, т.е. одновременно из обоих стволов. Ну, думаю, сейчас моей лайке работы будет не в проворот, но не тут то было. После выстрела послышалось ути­ное кряканье, шелест крыльев взлетающих птиц и «дальнейшее молчание» - как гово­риться в трагедии В. Шекспира «Гамлет». Передо мной пустой залив, а рядом сидит со­бака и смотрит на меня с укоризной, словно сказать хочет: «Что же ты, хозяин, так опло­шал?». Есть такая почти блатная поговорка – «Жадность фраера сгубила» - именно это со мной и произошло. Пришлось возвращаться назад с пустыми руками. Потом мне объяс­нили, что такое случается с неопытными охотниками. Как бы много птиц перед тобой не находилось, стрелять надо прицельно и только из одного ствола, а потом, уже вдогонку, но все равно прицельно – из другого.

Охота, охотой, но на рыбалку я тоже ходил. Правда, сидение часами с удочкой, для того чтобы иногда поймать три-четыре рыбешки – это было не для меня. Гораздо больше мне нравилось ловить, а, если быть точнее, глушить щук. Поскольку при этом обязатель­ным являлось применение ружья, то получалось нечто среднее между охотой и ловлей рыбы. Способ применялся нами достаточно простой, но требующий определенной сно­ровки и соответствующей оснастки. Подплываешь на лодке к камышовым зарослям, ос­вещенным солнцем. Именно в таких местах щуки очень любят принимать солнечные ванны, а, проще говоря, погреться на мелководье. Главное подойти к ним на близкое рас­стояние, после чего можно стрелять по месту предполагаемого нахождения рыбы из ру­жья, причем, в этом случае стрелять лучше дуплетом, чтобы шума наделать побольше. Оглушенная на какое-то время рыба всплывает, а ты быстренько, пока она не очухалась, подбираешь её с помощью специального сачка. За один заход можно добыть две-три при­личного размера щуки. Еще один заход и пойманной рыбы вполне хватало на приличную уху.

Но больше всего мне нравилось рыбачить с помощью бредня. Для организации та­кой рыбалки необходимо было участие не менее трех человек, но лучше, если рыбаков собиралось четверо или пятеро. Бредень – это своего рода сеть, в конце которой располо­жено нечто вроде мешка с мелкими ячейками, именуемого в простонародье «мотней». Я уже рассказывал о небольшом мелководном заливчике, где мне пришлось потерпеть пол­ное фиаско при охоте на уток. Вот на этом месте мы и рыбачили. Процесс не сложный, за каждый конец сети берутся по одному или два человека, перегораживают бреднем залив и медленно двигаются к его концу, преграждая рыбе выход из залива. Поскольку деваться бедной некуда она начинает постепенно заполнять «мотню». Задача оставшихся на берегу состоит в том, чтобы во время подхватить эту самую «мотню» и не дать рыбе ускользнуть обратно в залив. За два, а иногда и три захода можно вытащить очень приличный улов. Во всяком случае, без двух ведер окуней, а, точнее, окуньков грамм на двести-триста каждый, мы на базу не возвращались. Теперь оставалось только доставить этот улов нашей пе­карше, которая была одновременно и поваром, для того чтобы получить на ужин одно из вкуснейших блюд – окуни, жаренные на подсолнечном масле. Вечером все усаживались вокруг большой кастрюли, до краев заполненной окуньками, и ели кто сколько может. Впоследствии мне уже никогда не приходилось, есть что-либо подобное.

В процессе работы и жизни на базе мне и Славе приходилось общаться с очень хо­рошими и интересными людьми. Впрочем, в нашем коллективе все были людьми хоро­шими, другие просто не удерживаются в среде геологов и выбывают после первого уча­стия в экспедиции. Ведь это для нас, новичков, да еще и подростков, все происходящее было окутано сплошной романтикой, а рядом с нами работали зрелые люди, для которых подобный образ жизни был неотъемлемой частью их профессии. Но, обо всех не расска­жешь, а у тех, о ком хочу написать, была не совсем обычная и очень трудная судьба.

Еще когда мы только вернулись на базу, то обратили внимание на появление среди остававшихся там сотрудников нового лица. Это был мужчина, на вид лет сорока, очень худой и с лицом какого-то коричневатого оттенка. Обращаться с расспросами кто это та­кой в первые дни было как-то неудобно, но спустя несколько дней мы спросили нашего заведующего складом о незнакомце. Обстоятельства его появления были достаточно ту­манны. Вышел он в расположение места нашего базирования прямо из тайги, голодный, грязный и без документов. Беседовал с ним начальник нашей партии около двух часов. О чем они говорили, не знал никто, но в результате пришелец был оставлен на базе в каче­стве рабочего. Похоже, что наш новый работник либо был беглым заключенным, что ле­том иногда случалось, либо недавно освободился из заключения, потерял соответствую­щую справку и остался без документов. Назвался он Сергеем, но было ли это имя подлин­ным, никто не имел никакого понятия.

Дней через десять Слава и я ближе познакомились с Сергеем, и тот поведал нам горестную историю своей жизни. Родился он в очень обеспеченной семье в 1927 году, т.е. от роду ему было всего-то тридцать лет, а не сорок, на которые он выглядел. Учился в школе хорошо, много читал, особенно любил книги о путешествиях и путешественниках. В результате овладела им «жажда к перемене мест», и в четырнадцать лет покинул наш Сергей отеческий дом, а проще говоря – сбежал. Путешествовал он не долго и вскоре поймался на карманной краже – «Ведь жевать что-то надо было» - говорил он. Получил первый срок, а потом пошло – поехало. Отсидел он, в общей сложности, четырнадцать лет и только недавно освободился. Что из его рассказа было правдой, а что выдумкой мы, ко­нечно, понять не могли. Совершенно очевидно, что человек он был начитанный с хорошо поставленной речью, прекрасно разбирался в поэзии. Любимым его поэтом был Сергей Есенин, многие стихи которого он знал наизусть и часто по вечерам устраивал по­этические чтения. Уже гораздо позже, году в 1983, мы с моей женой часто на­вещали могилу Есенина на Ваганьковском кладбище. В то время там каждую неделю со­бирались любители его поэзии и читали стихи, а порой и целые поэмы. Думаю, что наш Сергей пришелся бы там ко двору и лицом в грязь не ударил бы. Ну, а в том, что он сбе­жал из дома в четырнадцать лет, тоже ничего странного для нас не было. Славка сам два­жды убегал из дома, когда жил с родителями на Украине. И в детских приемниках побы­вал, где обзавелся наколкой в виде якоря. И его жизнь могла пойти по кривой дорожке, но, к счастью, ловили его быстро, а когда родители приехали на Колыму, то убегать стало не­куда. Так что ничего неправдоподобного в рассказах Сергея мы не находили.

На наши, не совсем деликатные, расспросы о том, почему он такой худой, да и цвет лица странный какой-то, Сергей сначала уклонялся от ответов, но в последствии рассказал о причинах. Еще в лагерях его приобщили к употреблению всякой всячины, которая по­зволяла на какое-то время забыться или, как говорят «поймать кайф». Уже в первые дни пребывания на базе он опустошил все запасы одеколона, до которых смог добраться, а по­том принялся употреблять йод и зубной порошок. Оказывается, что, имея соответствую­щий опыт, и эти средства позволяют получить одурманивающий эффект, ведь и в том и в другом содержится спирт. Начальник партии не мог с этим мириться и поставил Сергею условие: либо он прекращает опустошать наши аптечки и использовать не по прямому на­значению парфюмерию, либо убирается на все четыре стороны. Пришли к компромисс­ному соглашению, по которому Сергею был выдан со склада персональный ящик с чаем, а все остальное он оставляет в покое. Чай нужен был Сергею для приготовления специаль­ного напитка – чифира. Как его готовить я не буду  рассказывать, хотя Сергей посвя­тил нас во все тонкости изготовления этого напитка и даже дал нам возможность попро­бовать его. Скажу только, что это своего рода взбадривающее средство, действие которого на людей не предсказуемо. Некоторые после его употребления могут сутками не спать, другие становятся весьма возбужденными, поют песни или могут часами рассказывать всякие истории. Одно плохо, очень неблагоприятно этот напиток действует на сердечную систему. Вот из-за многолетнего потребления всей этой дряни стал Сергей худым, зарабо­тал язвенную болезнь и приобрел коричневый цвет лица. Жаль его, сам себе сломал судьбу, а был добрым и умным парнем.

В отличие от Сергея, наш завскладом – Николай Петрович, тоже был человеком с искалеченной судьбой, но пострадал, при этом, совершенно безвинно. Прошел он всю Ве­ликую отечественную войну, награжден был медалями и орденами. После войны вернулся к своей мирной профессии и работал в Смоленске директором школы. Арестовали его в 1947 году, по доносу одного из сослуживцев, который явно претендовал на директорское кресло. Известно это стало только в 1956 году, когда Николая Петровича полностью реа­билитировали, восстановили в партии и вернули все награды. Было ему к тому времени лет пятьдесят, но выглядел он на все шестьдесят. Из пятидесяти прожитых лет Николай Петрович провел четыре года на фронте, а девять лет в лагерях. Иногда, после употреб­ления двух-трех кружек браги он с горечью говорил: «Все мне вернули и партбилет и ор­дена, но кто вернет девять лет и зубы?». А зубов у него действительно почти не осталось из-за перенесенной цинги, ведь в лагерях витамины не давали. Вот ведь как бывает, два чело­века, две искалеченные судьбы, но какие разные. Один сам себя угробил, а другой стал жертвой подлого доноса и произвола сталинского режима. Кстати, наш завскладом, как внешним обликом, так и судьбой очень напоминает мне героя фильма «Холодное лето пятьдесят третьего» - «Копалыча», роль которого прекрасно сыграл А. Папанов. Вообще мне этот фильм очень близок. В жизни мне приходилось, как бы встречаться с прототи­пами его героев. Например, отец Володи Пеканова очень схож с капитаном милиции, ко­торого убивают бандиты. Главный герой фильма – «Лузга» - это собирательный образ не­которых сотрудников нашей поселковой милиции, с которыми мне, Володе, Славе и дру­гим нашим товарищам пришлось тесно сотрудничать в 1958-59 годах. Да и бандиты из этого фильма ничем не отличались от тех, с кем нам приходилось сталкиваться в период нашей работы в бригаде содействия милиции. Но об этом рассказ еще впереди.

Да, тут у меня в тексте промелькнуло слово «брага», и может возникнуть вопрос, а откуда она у нас бралась? Специалистом по производству браги у нас была наша повариха, которая использо­вала в качестве емкости для  изготовления и хранения этого напитка обычный вьючный ящик, зная, что он является водонепроницаемым. Дело в том, что эти ящики используются для транспортировки различных грузов, в том числе и боящихся влаги. Можно предста­вить себе, во что превратились бы мука, сахар, соль и т.п. если бы вьючные ящики про­пускали воду. Варила брагу наша умелица не очень крепкую и настаивала ее на сухофрук­тах. В результате получался очень приятный на вкус и умеренно бодрящий напиток. Очень уважительно относился к нему наш «чифирист» Сергей, однако более двух кружек ему не отпускалось. Я и Слава тоже испробовали браги, но больше любили готовить себе нечто вроде морса из кизилового варенья и томатный сок из томатной пасты. Впоследст­вии оказалось, что это наше пристрастие довольно сильно уменьшило размер нашего за­работка, который мы получили после завершения экспедиции и возвращения в Усть-Неру. Ведь из того, что мы зарабатывали, производились вычеты за питание и спецодежду. А мы умудрились употребить баночек двадцать варенья и одну, но пятикилограммовую, банку томатной пасты. Кроме того, износили четыре пары кирзовых сапог, хотя по норме полагалось две. Впрочем, последнее обстоятельство легко объяснимо, молодые ребята, мы и после работы, когда взрослые предпочитают отдыхать или заниматься спокойными де­лами, мотались по тайге до самой темноты, вот и оказался износ сапог в два раза больше чем положено.

Приближался конец августа, и наступало время завершения полевых работ. Неко­торые группы, окончившие исследование своих участков, прибывали на базу. Подход ос­тальных ожидался со дня на день. Для Славы и меня наступили горячие денечки, ведь все прибывающие первым делом желали посетить баньку. Свободного времени оставалось немного, о дневной рыбалке или охоте можно было забыть. Вот только вечерами, а они ещё были светлыми, нам удавалось вырваться часа на два и побродить по тайге. В один из таких вечеров мы взяли ружья и отправились поохотиться на куропаток. Шли мы на рас­стоянии не менее ста метров друг от друга, чтобы при случайном выстреле не подстрелить товарища. Не везло нам в этот вечер или куропатки уже покинули окрестности базы, но, пройдя безрезультатно около десяти километров, мы решили вернуться. Убрав ружья за спину и сойдясь вместе, мы направились в обратный путь. Прошли чуть более половины пути и остановились, как вкопанные. Справа от нас раздавался треск веток, доносилось громкое чавканье, изредка прерываемое звуками, похожими на рычание. Не сговариваясь, мы опрометью бросились наутек и через пятнадцать минут поравнялись с палатками, из которых уже выскакивали люди. Возможно, что на бегу, мы еще и вопли какие-то изда­вали. Увидев нас в таком состоянии, все начали спрашивать, что случилось. Перебивая друг друга, мы рассказали о том, что слышали в кустах. Буквально через пять минут со­бралась группа охотников из восьми или десяти человек, и все отправились на место про­исшествия. Многие считали, что испуг наш совершенно не оправдан, что, скорее всего, мы встретились с обыкновенной росомахой. Хоть это и хищник, размерами с собаку и длинными когтями, но для человека опасности не представляет, особенно если тот здоров и вооружен. Наиболее опытные вообще ничего не говорили, но ружья и те и другие дер­жали на изготовке. На самом деле все оказалось гораздо проще. Когда мы подошли к тем злополучным кустам, то увидели одну из наших лошадей, которая смогла освободиться от пут и поэтому забрела в столь отдаленное место. Вот в это время наш проводник и расска­зал, что если лошадь ест сочную траву, то она громко чавкает, а от удовольствия ещё и фыркает. Именно это фырканье мы и приняли за рычание. Смеялись над нами весь обрат­ный путь, а зря. В тайге и опытный человек может принять за медведя какой-нибудь коря­вый пень. Как говорится «У страха глаза велики». Впоследствии такое случалось и с Во­лодей Пекановым, один раз он пять пуль выпустил по такому пню.

За несколько дней, оставшихся до отъезда это было последнее приключение. Бук­вально через три дня нашу группу подростков доставили в Оймякон и уже на следующий день мы оказались дома, завершив тем самым свое пребывание в славной когорте рабо­чих Индигирского геолого-разведывательного управления. Оставалось провести самую приятную процедуру – получить расчет. Получилось почти как в песне В. Высоцкого: «Подсчитали, отобрали, - за еду, туда-сюда, - но четыре тыщи дали под расчет – вот это да!» Действительно, получили мы с Найденовым чуть более четырех тысяч рублей, но только на двоих, т.е. на каждого пришлось по две тысячи с небольшим хвостиком. По тем временам это были очень приличные деньги. Хотелось бы заработать побольше, но, как сказал Володя: «Вареньем увлекаться надо было меньше». Как и на что тратил свой зара­боток Слава, я не знаю. Семья у них была из числа малообеспеченных, мать работала уборщицей, отец - конюхом, да еще и сестричка младшая. Возможно, он все деньги отдал матери. А я купил маме в подарок китайскую кофту из чистой шерсти, отстояв при этом двое суток в очереди. Не в прямом смысле, конечно, просто приходилось несколько раз в день приходить к магазину и отмечаться в списке. Себе купил фотоаппарат «Зорький-4С» за восемьсот рублей. Служил он мне до 1973 года, прошли мы с ним, как говорится «через огонь, воду и медные трубы». Оставшиеся сто рублей ушли на папиросы и другую мелочь.

Так завершилось начало моей трудовой деятельности. Приближалось первое сен­тября 1957 года, а это означало, что пребывать в стенах родной школы оставалось нам всего один год и девять месяцев.

Глава 4.

Вот и наступил день, когда мы всем классом встретились после летних каникул. Впечатлений от прошедшего лета у каждого была много, и все стремился поделиться ими. В конце концов, выяснилось, что большинство наших мальчиков все лето работали, при­чем некоторые трудились в старательских артелях, добывая золото, а вот наши девочки предпочли работе отдых с родителями в теплых краях, но некоторым тоже пришлось по­трудиться, правда, у себя дома. Рассказов о том кто и как провел летние каникулы, хва­тило на целый месяц, а затем потекли привычные школьные будни, прерываемые, время от времени, необычайными событиями, происходившими либо в стенах школы, либо за их пределами. О самых интересных из них, с моей точки зрения, я и собираюсь поведать в этой главе. Причем речь в дальнейшем пойдет о довольно длительном периоде времени с сентября 1957 года по июнь 1959 года. Это время, когда мы окончательно и бесповоротно расставались с детством и вступали в еще неизвестную, но столь желанную пору юности.

Для того чтобы последующее повествование было понятнее, вернусь к временам более ранним. Еще занимаясь в седьмом классе и будучи тринадцатилетними мальчиш­ками, мы сделали неожиданное, но, как нам казалось, очень полезное для себя открытие. Оказывается, в нашем поселке имелась разветвленная сеть подземных коммуникаций, по­зволяющая, например, проникнуть в нее на одном конце поселка и выбраться на поверх­ность, совершенно неожиданно для окружающих, на другом. Что же представляли собой эти своеобразные Усть-Нерские «катакомбы»? Ранее я говорил, что в наших краях зимой свирепствовали лютые морозы, доходящие порой до минус 70 градусов. В таких условиях все водяное снабжение, как-то водопровод, отопление и т.п. необходимо было проклады­вать под землей с возможностью доступа к этим коммуникациям специалистов для прове­дения профилактических, а при необходимости, и ремонтных работ. Вот и получился своеобразный подземный городок с просторными проходами и входами, через которые можно было втащить необходимое и, зачастую, довольно громоздкое оборудование. Но для нас самым главным достоинством этих «катакомб» было то, что при температуре ми­нус 60 градусов на улице, в них держалась температура не менее 10 градусов тепла. В од­ном из входов в наше «подземное царство», который находился не далеко от Дома  куль­туры, мы оборудовали наш «штаб», где проводили особенно холодные зимние вечера, если не находилось другого занятия. Там мы могли свободно курить, чего нельзя было по­зволить себе на улице, дабы не схлопотать по шее от взрослых. Иногда позволяли себе  побаловаться спиртным по случаю какой-нибудь знаменательной даты, но главное было не в этом. Здесь можно было свободно строить наши планы на будущее, просто погово­рить «за жизнь», спеть любимые песни, чего на сильном морозе делать не рекомендуется. В принципе в переходах имелось электрическое освещение, но мы старались им не поль­зоваться, дабы не привлекать к себе излишнее внимание. Нас вполне устраивало освеще­ние, получаемое от двух-трех свечей, которые у нас всегда были в достаточном количе­стве. Да и романтики от такого освещения было куда больше, чем от света привычной, «домашней» электролампы. Разве можно при электрическом свете спеть такую душещи­пательную песню, слова из которой я привожу ниже:

«Свеча горит дрожащим светом,
Матросы все по койкам спят.
Корабль наш по морю несется,
Моторы громко так стучат.
Один матрос был всех моложе,
Склонил он голову на грудь,
Мечта о Родине далекой
Мешала бедному заснуть».

Это малоизвестная песня незнакомого автора, является одним из образчиков пе­сенного богатства Славы Найденова, которое занимало у него, в общей сложности, четыре толстых общих тетради. Песен он записывал много и где только можно. В основном это были, так называемые, «лагерные песни» неизвестных, а иногда и известных поэтов и мы с удовольствием пели их в нашем узком кругу. Например, исполнялась нами песня, кото­рую смело можно считать гимном Колымских заключенных. В настоящее время она опять приобрела популярность и прозвучала в одном из фильмов детективного сериала «Камен­ская» из уст популярного артиста Сергея Гармаша:

«Я помню тот Ванинский порт и гул пароходов угрюмый,
Как шли мы по трапу на борт, в холодные мрачные трюмы.
От качки стонало зека, обнявшись, как родные братья,
И лишь иногда с языка срывались глухие проклятья.
Будь, проклята ты, Колыма, что названа чудной планетой,
Сойдешь поневоле с ума, отсюда возврата нам нету».

А с одной из любимых нами в то время песен сейчас происходит вообще непонят­ная история. Она часто исполняется по радио и даже называется фамилия  автора песни, который написал ее будто бы в начале шестидесятых годов. А мы пели ее в 1958 году, считая, что автором является кто-то из наших местных поэтов. Вот начальные слова этой песни:

«Сиреневый туман над нами проплывает,
Над тамбуром горит хрустальная звезда.
Кондуктор не спешит, кондуктор понимает,
Что с девушкою я прощаюсь навсегда».

Впрочем, мы не только и не столько занимались пением в нашем штабе, а и разра­батывали различные, и большей частью фантастические, планы. В числе таких планов был побег в Африку для оказания помощи «несчастным» египтянам. Они как раз отражали агрессию со стороны Англии и Франции в 1956-57 г.г. Мы достали карты, как можно большего масштаба и стали запасаться продовольствием, но боевые действия в Египте за­кончились, и этому плану не суждено было сбыться. Бывали и менее героические намере­ния, навеянные духом воровской романтики, которым казалось, был пропитан воздух по­селка, более двух третей населения которого отсидело в свое время за колючей проволо­кой. Но шли годы, мы понемногу взрослели, пусть и не так быстро, как хотелось бы на­шим родителям. Компания наша начинала редеть, у кого-то появились подружки и они предпочитали общение с ними сидению под землей, пусть и в романтической обстановке. Кто-то стал чаще посещать танцы в Доме культуры или спектакли, шедшие там же. Хоть это были и самодеятельные постановки, но руководил ими настоящий артист, правда, тоже из бывших заключенных. Именно в Усть-Нере я впервые приобщился к миру опе­ретты и вообще к театру. Таким образом, наши сборы в штабе становились более редкими, но именно в тот период времени произошли два случая, напрямую связанные с нашим подземельем, о которых мне и хочется поведать.

Возвращались мы однажды зимой с очередной охоты. Мороз был градусов сорок, темно, но вдали уже показались огни поселка. Оставалось спуститься по небольшому склону, перейти Индигирку и мы дома. В этот момент натыкаемся на замерзающего чело­века, в плохенькой одежде, со следами обморожения на лице и руках. Мы сразу поняли, что перед нами кто-то из тех, кто покидает места заключения, не имея для этого законных оснований. Посоветовавшись, решили доставить его в наш штаб и сообщить о случив­шемся Володе Пеканову, как самому авторитетному члену нашей команды. Пока ожидали Володькиного прихода, оказали этому бедолаге первую помощь и покормили, чем могли. Когда Пеканов пришел, наш спасенный мог уже членораздельно отвечать на вопросы, и только обмороженные места сильно болели, а кое-где и кожа начинала облезать. Решение было принято следующее. Держим его в подземелье до относительного выздоровления, затем снабжаем одеждой и продуктами, отводим на то место, где мы его нашли, и отпус­каем на все четыре стороны. Примерно через неделю наш незадачливый беглец был готов к отправке в самостоятельное «плавание» по маршруту, известному только ему. Поздно вечером, чтобы не привлекать излишнего внимания, мы вывели его на противопо­ложный берег Индигирки, где и отпустили. Благодарил он нас все время, пока мы добирались до отправной точки его дальнейшего путешествия, а мы думали про себя, что никогда больше его не увидим. Но жизнь сложная штука и пришлось нам встретиться с нашим подопечным еще раз, но уже при более трагичных обстоятельствах, причем, по­мочь ему на этот раз мы ничем уже не смогли. Но это совсем другая история, о которой я расскажу позднее.

Второй случай, связанный с нашим штабом, можно считать и трагичным и смеш­ным одновременно. Как я рассказывал ранее, Славка Найденов еще в раннем детстве убе­гал из дома, побывал в разных переделках и даже с настоящими ворами имел «счастье» повстречаться. В их среде он приобрел кое-какие навыки, но в Усть-Нере никогда их не применял. Только один раз, для того, чтобы не быть обвиненным в хвастовстве, он проде­монстрировал нам свое умение, вытащив в магазине у одной из покупательниц кошелек из сумки. Через две минуты он осторожно вернул кошелек на прежнее место без всяких для себя последствий. Этот случай чем-то напоминает эпизод из любимого мной кинофильма «Место встречи изменить нельзя». Так или иначе, но именно Славка оказался вдохновителем и организатором операции «Буфет». Суть операции за­ключалась в очистке ночью нашего школьного буфета от излишних, по мнению Найде­нова, товаров. Разработан был тщательный, но, как потом оказалось, не во всем удачный план, включающий даже такой эпизод, как временная изоляция нашего школьного сто­рожа, который не столько охранял школу, как спал в ней. Лично я в этом деле участия не принимал, хоть и был посвящен в общий замысел операции, а от Пеканова вообще все скрыли.

Операцию наметили провести в ночь с четверга на пятницу, и это было первой серьезной ошибкой всего плана. Гораздо больше подходила ночь с субботы на воскресе­нье, ведь в этом случае только в понедельник стало бы известно о пропаже товаров. Как бы то ни было, но «экспроприация» прошла успешно, школьный сторож даже и не про­снулся, а «крупную» добычу в виде нескольких банок сгущенки, десятка плиток шоколада и пары десятков пачек папирос «Беломорканал» ребята припрятали в нашем штабе, что было второй крупной ошибкой. Но самое неприятное было еще впереди. В пятницу ко мне прибегает Славка с глазами на выкате и рассказывает, что вернулась его младшая сест­ренка из школы, а там уже милиция проводит операцию «перехват» с использованием имевшейся у них овчарки. Суть милицейской операции состояла в том, что всех школьни­ков, перед тем как запустить их в классы, проводили мимо этой ищейки. «Что делать, что делать?» – спрашивал меня Славка, как будто я крупный специалист по сокрытию следов преступления. Ну, подумали и решили, что в школу идти надо обязательно, но при этом постараться одеть на себя ранее не ношеную одежду, а подошвы обуви на всякий случай протереть тройным одеколоном. Найденов побежал предупреждать ребят, а я рванулся к Пеканову, чтобы ввести его в курс дела, тем более что отец у него работал следователем.

Завершилось все благополучно. Милицейской собаке к двум часам дня, по всей ве­роятности, надоело заниматься всякой ерундой, и она вообще уже не реагировала на про­ходивших мимо нее школьников. Самим представителям органов правопорядка тоже по­рядком надоело тратить свое драгоценное время на всякую мелочевку и они, оформив все документы и составив соответствующий протокол, убыли в свое расположение. Далее начина­ется комическая сторона этой операции. Когда ребята направились в штаб, предвкушая, как они будут наслаждаться припрятанными там съестными товарами, их ожидало глубо­кое разочарование. На месте, где должна была находиться с таким риском обретенная до­быча, лежал только листок бумаги, на котором корявым подчерком было выведено всего одно слово: «Спасибо». Вскоре все прояснилось. Недалеко от нашего укромного места находилась стройка, на которой работали, так называемые «расконвоированные» заклю­ченные. Они самостоятельно, но обязательно строем, приходили на место работы, а по окончании рабочего дня так же строем отправлялись к себе в зону. Им не менее нашего были известны все места в поселке, где можно было погреться, и наш штаб не являлся ис­ключением. Скорее всего, именно кто-то из них совершенно случайно наткнулся на наше добро и преспокойненько увел его. Как говорит народная мудрость «Вор у вора дубинку украл». Но на этом все не закончилось и нам крепко досталось от Пеканова, ибо терпение его лопнуло, и решил он заняться нами всерьез. Тем более что и боксеры наши начали от­лынивать от тренировок, и демонстрировать на стороне свою силушку. А тут еще и мы от невинных, в общем-то, мальчишеских проделок до настоящей уголовщины докатились. Думал Пеканов, думал и нашел таки достаточно неожиданный и интересный выход из сложившейся ситуации.

В те времена, о которых идет речь в моем рассказе, начали создаваться так назы­ваемые «бригады содействия милиции», в которые принимали молодых людей с шестна­дцати-семнадцати лет. Их привлекали к несению дежурства в помещении милиции, они принимали участие в выездах на место совершения преступлений, оказывали помощь в задержании предполагаемых преступников и сопровождении их к месту временного со­держания под стражей. Конечно, все это делалось только совместно с представителями правоохранительных органов. Нельзя сказать, что в поселке была очень уж криминогенная обстановка. Большую часть времени его жители чувствовали себя спокойно, но именно в эти годы начали происходить события, о которых ранее приходилось только читать в газетах или слышать по радио. Дело в том, что именно в описываемое мною время в Усть-Неру прибыла группа молодежи по так называемому «комсомольскому призыву». Вот тут-то и начали происходить давно забытые вещи, как-то раздевание припозднившихся прохожих, ограбления рабочих в день получки и т.д. и т.п. Конец этим безобразиям был положен после того, как ограблению подверглись несколько работников ИНЭКа. Именно сами рабочие по-свойски разобрались с «комсомольцами-добровольцами», после чего часть из них оказалась на больничной койке с «легкими» телесными повреждениями. После этого большинство из них покинуло наш поселок, а оставшиеся, человек десять, поняв с кем им приходится иметь дело, зажили нормальной жизнью. Но, учитывая некоторые особенности части контингента, проживающего в поселке, решено было создать бригады содействия органам правопорядка. Поскольку у Володи было много знакомых в нашей Усть-Нерской милиции, он и предложил нам принять участие в этом деле.

Первым, с кем мы встретились для предварительной беседы, был сержант Коган. К сожалению, не запомнил я его имени, но, поскольку мои рассказы можно считать в какой-то степени «художественным произведением», то дадим нашему сержанту имя Михаил. Был он всего-то лет на пять-шесть старше нас, но, несмотря на это, сумел найти к нам правильный подход, расположить к себе и привить уважение к тому делу, которым нам предстояло заниматься под его непосредственным руководством. Именно ему поручило начальство организацию работы с нами, принимая во внимание то, что Михаил готовился стать офицером милиции и учился заочно на юридическом факультете в Магадане. В дальнейшем Коган успешно закончил свое обучение, получил звание лейтенанта и мог ещё очень много полезного сделать для обеспечения безопасности людей. И я, и многие мои товарищи обязаны Михаилу поворотом к лучшему в своей судьбе. Ведь если бы не работа в бригаде содействия милиции, то неизвестно во что могли вылиться наши, став­шие уже далеко не «детскими», шалости. К моему глубокому сожалению после окончания школы и моего отъезда из Усть-Неры Когана я больше не видел, но, как мне рассказал впоследствии Володька, прослужить Михаилу после получения офицерского звания уда­лось всего лет пять. При задержании особо опасных преступников он трагически погиб.

Прежде чем допустить нас к работе с нами провели целую серию занятий по во­просам наших прав и обязанностей, по обучению основам борьбы самбо, а также по ос­воению табельного оружия, в качестве которого в то время выступал пистолет «ТТ». Оружием и самбо с нами занимался капитан Вешняк, богатырского телосложения муж­чина ростом около метр девяносто, в совершенстве владевший и оружием и боевым самбо. Один из приемов обезоруживания преступника, направившего на тебя пистолет, я могу провести и сейчас и все это благодаря нашему наставнику, не жалевшему для нас своего свободного времени, которого у него и так было крайне мало. Добродушный в обычной жизни человек, он буквально преображался, когда дело касалось исполнения его непосредственных обязанностей. Помню, как еще при нас произошло задержание им группы опасных преступников, пытавшихся скрыться на автомобиле марки «Москвич». Именно Вешняк не позволил осуществиться этим планам, хотя для этого ему пришлось, буквально распластавшись на крыше «Москвича», мчавшегося на высокой скорости, удерживаться в этом состоянии несколько минут. Несмотря на столь сложное положение, ему удалось достать пистолет и заставить водителя остановить машину.

В милиции нам удалось познакомиться и со многими другими замечательными людьми, одним из которых был водитель служебной машины, которого мы называли дядя Володя, т.к. он был лет на двадцать старше нас и казался нам, чуть ли не стариком. Шо­фер первого класса, он мог творить с автомобилем настоящие чудеса, но более всего нас восхищало его умение на полном ходу развернуть машину на 180, а если очень надо, то и на 360 градусов. Все попытки нарушителей скрыться от преследования на автомобиле или на мотоцикле неизменно терпели неудачу, если за рулем нашей машины находился дядя Володя. Кстати, в операции по задержанию преступников Вешняком именно дядя Володя обеспечил благополучную высадку капитана на крышу «Москвича», сначала догнав пре­ступников, а затем, уравняв скорости движения автомашин, удерживал их одинаковыми в течение всего времени «перехода» Вешняка на крышу «Москвича».

Через месяц первоначальной подготовки мы начали нашу службу в бригадмиле. Организована она была следующим образом. Первоначально всю нашу команду разбили на группы по 2-3 человека. Я, Слава Найденов и Женя Пупчин составили одну из таких групп. Перед группой стояла задача постоянно находиться в помещении милиции с 19 до 24 часов в рабочие дни, выполнять указания дежурного и, по мере необходимости, при­нимать участие в тех или иных мероприятиях. Чаще всего это были выезды на место про­исшествия, в том числе и достаточно серьезные. В свободные от дежурства дни нам вме­нялось в обязанность следить за поддержанием правопорядка в тех местах поселка, где мы находились, и в случае необходимости звонить в милицию. Один раз в 2-3 месяца по вы­ходным дням всех нас привлекали к операции по проверке паспортного режима в наибо­лее криминальных районах, населенных либо бывшими заключенными, либо лицами ус­ловно освобожденными. В общем, скучать нам не приходилось, но особенно мне запом­нились два случая.

Один раз, когда дежурила именно наша группа, в милицию поступило сообщение, что в одном из общежитий на краю поселка идет драка с применением холодного оружия. Два сотрудника милиции, я, Слава и Женя погрузились в машину, которой управлял дядя Володя, и выехали на место происшествия. Когда мы приехали в общежитие, то драки уже не было, но пострадавший имелся. Каково же было наше удивление, когда мы узнали в нем старого знакомого, спасенного когда-то нами от замерзания. Сейчас мы уже ничем не могли ему помочь, поскольку он получил два удара в область живота остро заточенным напильником. Был он в сознании и, скорее всего, узнал нас, но вида не показал. Постра­давшего отправили в больницу на скорой помощи, а наша группа, задержав трех подозре­ваемых, возвратилась в помещение милиции, где с ними начали работать следователи.

Второй случай, о котором хотелось бы рассказать, произошел, когда я и Володя Пеканов проходили мимо общежития шоферов, напротив которого находилась поселковая столовая. Прямо на наших глазах из столовой выбежали два человека, один из которых убегал от второго, но, споткнувшись, не удержался на ногах и упал. Второй подбежал к нему, нанес несколько ударов ногой, а затем, буквально усевшись на своего соперника, начал методично бить по его голове чем-то железным. Судя по доносившимся звукам, это был обрезок трубы. Володька оставил меня следить за происходящим, а сам побежал в общежитие, чтобы позвонить в милицию. В это время любитель разбивать чужие головы оставил свою жертву и быстрым шагом направился по улице, ведущей к Индигирке. Дело было зимой и, наверное, он хотел скрыться на противоположном берегу реки. Мне не ос­тавалось ничего другого, как осторожно следовать за ним. В это время подъехала наша милицейская машина, и подбежал Володька. Я указал, в каком направлении движется преступник, мы сели в машину и быстро догнали его. Поскольку место, где ранее про­изошло нападение, было хорошо освещено фонарем, то и Володька и я отлично запом­нили лицо нападавшего и в дальнейшем выступали в качестве свидетелей убийства, т.к. пострадавший от ударов трубой умер, не приходя в сознание. Таскали нас и на допросы и на опознание, в общем, канители с этим делом было много, а чем оно в итоге закончилось, мы так и не узнали. Дело в том, что в ходе следствия выявился ряд обстоятельств, по ко­торым судить убийцу должны были по совокупности преступлений в другом месте, а с нас только еще раз взяли письменные показания. Вот собственно и все, а служба наша в бри­гадмиле продолжалась еще целый год, вплоть до начала выпускных экзаменов в школе.

Между тем учеба в школе шла своим чередом. В девятом классе я, Володька и Марк Дынкин очень увлеклись поэзией С. Есенина и В. Маяковского. Если Маяковский изучался в школьной программе, то Есенин все еще считался почти запрещенным поэтом, и мы собирались по вечерам на квартире у одной из Володькиных пассий, которая  была счастливой обладательницей сборника стихов Есенина, изданного еще в тридцатых годах. Кстати, она была, по-моему, всерьез увлечена Пекановым, будучи старше его лет на пять. Вообще Володька пользовался в те времена большим успехом у представительниц сла­бого пола, как нашего возраста, так и постарше.

Отношение к этим двум поэтам было у нас достаточно противоречивое. Стихи и того, и другого нам очень нравились, чего стоит только есенинское «Собаке Качалова»:

«Дай, Джим, на счастье лапу мне, такую лапу не видал я сроду.
Давай с тобой полаем при луне на тихую, бесшумную погоду».

Или «Письмо к женщине»:

«Лицом к лицу лица не увидать.
Большое видится на расстояние».

Можно было бы привести строки и из стихов «Письмо матери», «Песнь о собаке» и мно­гого еще чего.

А у Маяковского! И сейчас еще гордостью наполняешься, когда читаешь:

«Я достаю из широких штанин,
Дубликатом бесценного груза.
Читайте! Завидуйте!
Я - гражданин Советского Союза!»

 А разве не замечательны вот такие строки: «А вы ноктюрн сыграть могли бы на флейте водосточных труб», или «Послушайте! Ведь если звезды зажигают, значит – это кому-ни­будь нужно?». Я уж не говорю о поэмах Владимира Владимировича или о его лирике. Но не могли мы ему простить стихотворения «Сергею Есенину», особенно вот эти строки:

«Для веселия планета наша мало оборудована.
Надо вырвать радость у грядущих дней.
В этой жизни помереть не трудно.
Сделать жизнь значительно трудней».

Ведь тогда мы были уверены, что Маяковский, как и Есенин, тоже покончил с собой. Это только сейчас появились версии, что и того и другого убили.

Что касается меня, то мой любимый поэт – Константин Симонов. По-моему лучших стихов о войне, о друзьях и о женщинах нет не у кого. Знаменитое на всю страну «Жди меня», потрясающее до слез «Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины…», «Ро­дина», «Смерть друга» и многое другое.

Да, девятый класс! Очень много воспоминаний связано с ним. Чего только стоит организация нами школьного новогоднего вечера в 1958 году. По традиции именно девя­тиклассники отвечали за подготовку и проведение встречи Нового года, и мы рьяно взя­лись за это дело. Возглавил наш дружный и немного хулиганистый коллектив Володька Пеканов, и именно ему пришла в голову идея, ставшая потом «изюминкой» вечера. Как это и полагалось, мы украсили елку, подготовили различные игры и аттракционы, уст­роили необыкновенно красивую иллюминацию. Но основным сюрпризом стала игра в почту, которая в наше время пользовалась большим успехом. Сама игра была организо­вана как обычно. Каждому, кто хотел отправить или получить письмо, присваивался оп­ределенный номер, который и являлся адресом. Назначены были и почтальоны, обязанно­стью которых являлось доставка писем от отправителя к адресату. Новизна заключалась в том, что вся корреспонденция предварительно проходила через главного почтальона, для которого была нами сооружена почта в виде избушки на курьих ножках. Именно в этой избушке и крылся наш секрет. Дело в том, что и в наше время мальчишки любили прихо­дить на школьные вечера немного навеселе, так сказать для большей храбрости. Зная это, наш директор Александр Васильевич Фокин заранее собрал организаторов Новогоднего вечера и предупредил, что если заметит хоть одного человека, пришедшего на вечер вы­пившим, то немедленно прекратит праздник, и все отправятся по домам. Так вот, к удив­лению учителей и директора вечер начался нормально, ни одного подвыпившего в школе не появилось. Каково же было изумление наших преподавателей, когда через час или пол­тора в зале начали попадаться молодые люди с явными признаками  того, что от них пах­нет вином. Чем дальше, тем больше становилось таких «попахивающих». Никто не мог понять, в чем дело, а всему виной была та самая избушка на курьих ножках, в которой си­дел Пеканов или его заместитель, а в придачу располагались ведро с вином, кружка и большая ваза с шоколадными конфетами. Желающему выпить было достаточно просунуть голову в почтовое окошко, и ему выдавалась порция веселящего напитка с конфеткой, за­меняющей закуску. Главная задача организаторов состояла в недопущении излишеств, дабы на вечере не было пьяных. С этой задачей мы успешно справились, а секрет наш раскрыли только на выпускном вечере.

В девятом классе я влюбился в третий раз. Девочку, которая полонила мое сердце, звали Галя, и училась она в восьмом классе, т.е. была на год младше меня. Как не преми­нули бы сказать герои моего любимого фильма «Ирония судьбы или с легким паром» - имя у нее было «редкое». Как это со мной обычно и бывало, любовь была безответной и, более того, тщательно скрываемой не только от посторонних, но и от предмета моих воз­дыханий. Однако это не мешало мне совершить во имя любви немало «подвигов» в том числе и написание стихов. Помню, что я даже сочинил целую поэму, подражая извест­ному русскому поэту девятнадцатого века – Михаилу Кольцову. Стихи и поэма так и не были прочитаны дамой моего сердца. Более того, их постигла печальная участь быть со­жженными в печи. Зато из-за Гали я записался в группу по подготовке к сдаче нормативов и получения звания «Турист СССР», которую организовал наш преподаватель физкуль­туры или попросту «физрук». Вместе со мной в эту группу вошли Володя Пеканов и еще несколько мальчиков и девочек из девятых и восьмых классов, в том числе и Галя. Таким образом, я получил возможность находиться рядом с предметом моей любви полтора ме­сяца летних каникул.

Для большинства из нас заядлых путешественников, охотников, рыболовов ничего трудного в подготовке не было. К моменту начала соревнований мы должны были пройти по маршрутам различной сложности, включая один-два по горам, не менее 230-ти кило­метров. При этом два маршрута должны были быть многодневными, т.е. с ночевкой в по­левых условиях. Кроме того, необходимо было овладеть азбукой Морзе, флажковой азбу­кой, уметь преодолевать водные и другие препятствия, ориентироваться на местности, ус­танавливать палатку, сооружать шалаш, разводить костер в любых погодных условиях и многое другое. Команда, которая выполняла нормативы правильно и быстрее всех, зани­мала в соревнованиях первое место. Сами соревнования должны были проводиться в ок­рестностях города Якутска.

Команда у нас подобралась отличная. Вошли в нее пять мальчиков и четыре девочки. Находили мы в общей сложности по горам и долам более трехсот километров и совершили один двухдневный и один трехдневный походы. Все это было соответствующим образом запротоколировано и иллюстрировано многочисленными фотографиями, после чего мы вылетели в Якутск. Соревнования про­должались три дня, и приняло в них участие более тридцати команд. К сожалению, первое место мы не получили, подвела слабая подготовка по владению азбукой Морзе и флажко­вой азбукой. Однако мы заняли почетное третье место, были награждены дипломом, а ка­ждый из членов команды получил удостоверение о присвоение звания «Турист СССР» и соответствующий значок. Очень жалею, что кроме нескольких фотографий у меня ничего не сохранилось об этом памятном событии. В детстве не придаешь этому особое значение и только с годами начинаешь понимать, что особо памятные фотографии, да и вещи, надо сохранять.

В Якутске с нами произошло небольшое приключение. К концу соревнований у нас почти не осталось наличных денег, а кушать-то хочется. Мы уже находились в аэропорту, несколько часов до вылета, а в желудках сплошная пустота и какое-то урчание. На наше счастье в те далекие времена в столовых и ресторанах хлеб подавался бесплатно, и мы пошли в ресторан. Смотрим, а на столах горы хлеба, горчица, соль и перец. Уселись, зака­зали на имеющиеся деньги лимонада и съели весь хлеб, да еще и горчицу в придачу. На­елись мы до отвала и, как сейчас помню, было очень вкусно. А через три часа мы уже были в Усть-Нере, где вновь испеченные «Туристы СССР» разбрелись по домам. Впереди был еще целый месяц до начала занятий в школе, и я думал: «Неужели весь этот месяц Гали не будет рядом?».

Но не зря говорится, что для настоящей любви нет преград. Совершенно случайно мне удалось узнать, что Галя устроилась работать пионервожатой в нашем пионерском лагере. Я подключил Пеканова, благо он был секретарем комсомольской организации на­шей школы, и мы направились в райком комсомола. Там мне предложили место пионер­вожатого первого отряда, на что я с радостью согласился, совершенно не представляя того кошмара, который ожидал меня впереди. Оказалось, что в первом отряде находились пио­неры в возрасте от 12 до 14 лет. Если учесть, что мне в то время было только шестнадцать, то можно представить какие трудности ожидали меня в течение ближайших трех недель. Всего в моем отряде было более двадцати архаровцев, почти половину, из которых со­ставляли девочки. Первое время я никак не мог справиться с ребятами. Особенно трудно было в, так называемый «тихий час» и после отбоя. Мальчишки лезли к девчонкам, засы­пал отряд не ранее двенадцати часов, слушались меня плохо, и пришлось однажды приме­нить даже метод физического воздействия, далеко не лучшее средство воспитания, но действует очень быстро. Впрочем, через неделю все наладилось, особенно когда мои по­допечные удостоверились, что перед ними не мямля какая-то, а боксер, бригадмилец и «Турист СССР». Возможно, что решающую роль сыграло то, что я не говорил, а делал и учил их тому, что сам умел, в том числе и как разжечь в дождливую погоду костер, не ис­тратив более одной спички. Мы много ходили в походы, а по вечерам, сидя у костра, они с удовольствием слушали мои рассказы о тех переделках, в которых приходилось побы­вать моим товарищам и мне самому. Именно тогда я впервые осознал силу личного при­мера, что именно с его помощью можно добиться уважения к себе, а, главное, доверия твоих подопечных. В конце концов, все пришло в норму, и наши отношения с ребятами приобрели характер дружеских. Возможно, сказалось и то, что они убедились, что их во­жатый хотя и бывает, суров, но справедлив. Кроме того, возможность ежедневно об­щаться с Галей придавала мне дополнительные силы и воодушевляла. Особенно в тех случаях, когда казалось, что я уже бессилен, что-либо сделать.

Почти каждую неделю у нас появлялся Пеканов, но у меня до сих пор живет подоз­рение, что целью его приезда было не только общение со мной. Дело в том, что в лагере работала уже упоминавшаяся мной любительница поэзии Есенина. Кто знает, может именно для чтения стихов вместе со своей пассией, Володька и приезжал так часто. Неза­метно пролетели три недели, и наступил день закрытия лагеря. Торжественная линейка, встреча гостей, т.е. родителей наших подопечных, и в заключении концерт с традицион­ным пионерским костром, пламя от которого поднималось на высоту пяти-шести метров. На закрытие приехали моя и Галина мамы, где они и познакомились. И, хотя я старался сделать все, для того чтобы о моем отношении к Гале никто не знал, моя мама сразу все поняла, и с тех пор называла Галю не иначе как «первая Гигина любовь». По существу она была права, это была действительно моя первая любовь, но далеко не последняя.

Глава 5.

Впереди нас ожидал новый учебный год, завершающий мою школьную эпопею. Как оказалось впоследствии, десятый класс всем нам дался не просто. Более того, в сере­дине учебного года произошло событие, оказавшее существенное влияние на дальнейшую судьбу Володи Пеканова, мою и Марика Дынкина. Начало учебного года не отличалось от всех прошлых лет. Мы довольно успешно отзанимались две четверти, встретили новый 1959 год, провели зимние каникулы и приступили к занятиям в середине февраля. Занятия шли своим чередом, как вдруг вызывают меня к доске на уроке истории СССР. Признаюсь откровенно, что это был далеко не самый любимый мой предмет, но отметки по нему у меня всегда были хорошие. Как назло, в этот раз я не был готов к ответу и очень смутно представлял себе, о чем же надо рассказывать. Ситуация почти полностью совпадала с той, которая показана в замечательном фильме «Доживем до понедельника», за исключе­нием личности преподавателя. В отличие от эрудированного и умного учителя истории, которого блестяще сыграл Вячеслав Тихонов, наша учительница знала свой предмет только в пределах учебника. Зато она была женой заведующего районным отделом народ­ного образования, когда-то бывшего директором нашей школы, с которым у меня про­изошло несколько неприятных стычек. И дело во все не в том, что по национальности наш директор был чукчей, а в его невероятной страсти обыскивать мальчишек в туалете на предмет наличия в карманах курева. Но ведь я, как ни как имел отношение к княжескому роду Церетели и не мог позволить столь вольное обращение со своими карманами. Навер­ное, во всем случившемся позже и это обстоятельство сыграло свою роль. А пока что надо было находить выход из сложившейся ситуации. Подаю условный сигнал сидевшим на первой парте и Белла Ерзянкина лю­безно поворачивает учебник истории так, чтобы я мог видеть, что там написано. Не могу сказать, что ответ мой был блестящим, но на четверку он вполне тянул, а мне ставят в журнале жирную тройку. Попытки протеста с моей стороны были немедленно пресечены посредством удаления меня из класса. Тут встает Пеканов и елейным голоском спраши­вает: «Генриетта Сергеевна, а за что Вы поставили Васюнину три?». Ответ прозвучал обескураживающе: «Передайте Васюнину, что и в дальнейшем больше тройки он у меня получать не будет». Последующее выяснение отношений завершилось удалением из класса и Пеканова. Зная, что я, Володя и Марик составляем неразлучную троицу, учи­тельница спросил: «Может Дынкин тоже желает покинуть класс?». Марик, естественно, поднялся, забрал свои вещи и вышел к нам. В классе воцарилось пятиминутное молчание, после которого Генриетта Сергеевна стремглав помчалась в учительскую. Мы понимали, что этот инцидент не пройдет для нас даром и «чукча» сделает все возможное для нашего исключения из школы. Именно в этот трудный для нас момент на помощь пришел наш любимый директор. Александр Васильевич вызвал нас к себе в кабинет и под его дик­товку каждый из нас написал заявление о переводе нас в вечернюю школу рабочей моло­дежи. Обосновали мы свою просьбу тем, что нам необходим стаж работы для поступления в высшее учебное заведение. Фокин сделал все, что было в его силах, и уже через день мы были зачислены в вечернюю школу, которая находилась в том же здании, что и дневная. Теперь перед нами остро встала необходимость срочно устроиться на работу. Володя и Марик пошли работать в Центральные ремонтные мастерские токарями, благо опыт ра­боты по этой специальности они приобрели еще в школе на уроках труда. Я устроился ра­ботать на автобазу и стал учеником медника-жестянщика, очень нужной и крайне дефи­цитной специальности. Вот таким образом началась наша настоящая трудовая жизнь. Ведь работа в геологической партии была скорее дань романтической профессии, а теперь нам приходилось по настоящему вкалывать днем, а вечером посещать школу.

Если говорить откровенно, то особых трудностей с работой и учебой мы не испы­тывали. Поскольку мне еще не исполнилось восемнадцати лет, то мой рабочий день длился всего четыре часа, хотя иногда приходилось задерживаться на рабочем месте и по­дольше, ведь не бросишь начатое дело на половине. Занятия в школе проводились четыре раза в неделю и давались достаточно легко, поскольку требования в вечерней школе были существенно ниже, чем в дневной. Правда была разница в программах обучения. Так, в дневной школе мы еще не проходили органическую химию, тригонометрические уравне­ния и оптику, а в вечерней школе этот материал был уже пройден, т.е. изучать его нам пришлось самостоятельно. Впоследствии, при сдаче мной экзаменов для поступления в институт, это обстоятельство сыграло весьма существенную роль.

Работал я с интересом, ведь от квалификации медника-жестянщика во многом за­висит, в каком состоянии отправится в далекий рейс тот или иной автомобиль, а их у нас было очень много от старушек полуторок до новейших МАЗов и чешских ТАТР. Так в чем состояла ценность приобретаемой профессии? Известно, что с автомобилями до­вольно часто случаются такие неприятности, как вмятины на крыле, дверцах или на ку­зове. Именно от умения жестянщика зависит устранение таких вмятин, да так, чтобы по­сле шпаклевки и покраски от них и следов не оставалось. Наряду с такого рода работой я обучался изготавливать многие другие предметы из жести: различного рода емкости, печ­ные и водосточные трубы и т.д. и т.п. Не так то это просто, выкроить соответствующую заготовку, подготовить и склепать специальные швы, а затем пропаять их, обеспечивая полную герметичность. Что касается работы медника, то ее всегда хватало с избытком. В любом автомобиле имеется множество различных трубопроводов, от целостности кото­рых зависит работа тормозной системы, системы подачи горючего и многое другое. В ав­томобилях с водяным охлаждением имеется такое устройство, как радиатор, а это целая система трубок, по которым проходит охлаждающая жидкость. Потек радиатор и начина­ется не езда, а мучение, а то и вообще, останавливайся и жди помощи. Ремонтом всех тру­бопроводов и радиаторов, устранением в них протечек, а иногда и заменой, поврежденной в результате аварии, части радиатора, занимается медник, имея на вооружении паяльник, различного типа припои, кислоты и прочее. Плохая работа медника порой очень дорого обходится, иногда за нее расплачивается жизнью водитель, который, двигаясь по бескрай­ним северным просторам, удаляется от населенных пунктов на сотни километров. А если поломка произойдет в шестидесятиградусный мороз, то можно замерзнуть, не дождав­шись или не добравшись до помощи. Совсем как в песне В. Высоцкого: «Назад пятьсот, пятьсот вперед, сигналим – зря: пурга и некому помочь…куда ни глянь – кругом пятьсот, а к ночи точно заметет, так заровняет, что не надо хоронить». Кстати, на Колымской трассе через каждые 25-30 километров на обочинах дороги навалены глыбы каменного угля именно для того, чтобы водители могли развести огонь и греться, дожидаясь по­мощи. Теперь понятно, почему у водителей очень уважительное отношение к профессии медника-жестянщика.

Обучение мое проходило достаточно успешно, хотя не обходилось и без неприят­ных сюрпризов. Работать нам приходилось с большими и очень тяжелыми паяльниками, которые ничего общего не имели с паяльниками, используемыми в радиотехнике. Разо­гревались они в специальной печи, и брать их можно было, только одев рукавицы. Одна­жды я схватил паяльник голыми руками и чуть не выронил его, но, побоявшись пока­заться смешным, вытерпел боль от ожога и донес таки инструмент до специальной стойки. Ладонь мне обожгло очень сильно, но ребята с автобазы сразу использовали «на­родные» средства, включая солярку, и уже через двое суток я был в норме. Приходилось иметь дело и с различного рода кислотами, чаще всего с азотной, но тут у меня чрезвы­чайных происшествий не случалось. Уже через два месяца я сдал экзамены, получил тре­тий разряд и был допущен к самостоятельной работе, то есть стал полноправным предста­вителем рабочего класса. Как самого молодого, меня, конечно, посылали, куда и зачем только можно, в том числе и в магазин за согревающими напитками. Сейчас это принято называть «дедовщиной», а в те времена все это было в порядке вещей.

Работа и учеба шли своим чередом, но приближалось время подготовки и сдачи выпускных экзаменов в школе. Как это и положено мне предоставили на работе отпуск на период сдачи экзаменов, и тройка неразлучных, то есть я, Володька и Марик приступила к штурму последнего бастиона на пути во взрослую, самостоятельную жизнь. В то время у нас были планы совместной поездки в Харьков после окончания школы, где мы и собира­лись поступать в институт. По поводу результатов выпускных экзаменов я особо не вол­новался, если не считать такого предмета, как русский язык и литература. Ведь ни тогда, ни в последующие годы особенной грамотностью я не отличался. Нет, я мог свободно и в любом объеме написать сочинение на любую тему, но подводила меня всегда грамматика, а если учесть мою страсть к пространным предложениям с множеством причастных, дее­причастных и других сложных оборотов, то запятых в моих работах всегда оказывалось существенно меньше, чем требовалось. Сейчас, когда я пишу эти строки, на помощь при­ходит компьютерная программа проверки грамматики, но тогда таких устройств и про­грамм еще и в помине не было.

Впрочем, все для меня и моих товарищей сложилось благополучно, и экзамены мы сдали довольно прилично. Лично я получил только две четверки: по английскому языку и своему родному – русскому. Из трех предлагавшихся тем сочинения я выбрал «Ранние произведения М. Горького», остановившись, главным образом, на рассказе «Старуха Изергиль». Забегая вперед, скажу, что эта тема прошла красной нитью через всю мою по­следующую студенческую жизнь, поскольку ее я избирал в различных вариациях при сдаче вступительных экзаменов в Тбилисский университет и в Одесский политехнический институт, каждый раз получая свои неизменные четыре балла. В этом году в Усть-Нере стояла на удивление жаркая погода и поэтому подготовка к экзаменам проходила, в ос­новном, на крыше Пекановского дома. Так что к концу этого процесса мы успели еще и изрядно загореть. Но вот сдан последний экзамен и получен долгожданный аттестат зре­лости, вызвавший у меня крайнее удивление своими оценками. Дело в том, что за все время учебы в средней школе я получал только отличные оценки по всем, так называе­мым «гуманитарным» предметам. Судя же по аттестату, получалось, что я сплошной «хо­рошист» за исключением физики и математики, по которым стояли пятерки, и русского языка и литературы, по которому в аттестате красовалась заслуженная тройка. Впрочем, особенно я не огорчался. Для меня это не имела существенного значения, но очень рас­строилась моя мама, произнеся загадочную фразу: «Зачем же переносить отношение к отцу на его ребенка?». Хотя аттестат нам вручали в вечерней школе, но на выпускной вечер мы были при­глашены в свою родную, дневную. В своей торжественной, поздравительной речи Алек­сандр Васильевич Фокин не преминул вспомнить обо всех наших проделках. Особенно досталось Васюнину, Пеканову и Дынкину. Он припомнил нам все, что ему было из­вестно, в том числе и о той сотне с лишним электролампочек, которые были выведены из строя лично мной. В свою очередь, мы раскрыли секрет нашей «избушки на курьих нож­ках», прекрасно справившейся с отведенной ей ролью на памятном для всех новогоднем вечере. В заключение торжеств состоялись памятные награждения, и я получил в подарок – книгу И. Катаева «Избранное», которая и по сей день со мной. А затем начался выпускной вечер, но по­скольку наступила уже пора белых ночей, то длился он до самого утра, до того момента, когда все выпускники отправились встречать восход солнца. После бурно проведенной ночи мы отправились спать, но именно в этот момент на меня напала такая необъяснимая тоска, что не то что уснуть, а даже просто лежать я не смог. В конце концов, пришлось позвонить маме на работу и узнать, не случилось ли что у нее. Узнав, что со мной проис­ходит, мама сказала, что сейчас же приедет и постарается мне все объяснить. Именно в этот день я узнал от нее, что 26 мая мой папа умер в Тбилиси, и все это время мама боя­лась, что кто-нибудь скажет мне об этом и сорвет успешную сдачу выпускных экзаменов. Так в семнадцать лет я потерял отца и конечно не мог оставить маму одну, поэтому и ре­шил, что поеду вместе с ней в Тбилиси, где буду поступать в университет, на физический факультет. Известие о смерти отца просто потрясло меня. Ведь я очень любил его и, кроме того, чувствовал себя крайне виноватым перед ним, а он ушел навсегда, так и не узнав об этом. Это чувство вины не оставляет меня до сих пор, спустя сорок с лишним лет. Как мы бываем, жестоки по отношению к самым близким людям, к тем, кто дал нам жизнь. И как это ужасно понять тогда, когда уже ничего изменить нельзя.

В июле я уволился с работы, мы упаковали свои вещи и отправились с мамой в солнечный Тбилиси. Детство кончилось, начиналась новая, полная надежд и неожиданно­стей почти самостоятельная жизнь. Жалко было расставаться со школьными друзьями, но рано или поздно это случается с каждым. Впрочем, с Пекановым мы остались друзьями на всю дальнейшую жизнь и, хотя редко, встречаемся до сих пор.

Для оживления своего повествования, снабжаю его несколькими фотографиями, а все фотографии того времени размещены мною на сайте http://nera.belmt.ru, за что я очень благодарен вдохновителю и организатору этого сайта Александру Водолазскому. Прилагаю к своему рассказу и схему пос. Усть-Нера, дающую некоторое представление о месте моего самого длительного и самого памятного пребывания на севере.

Кстати, на этой схеме имеется место, обозначенное «прижим». Именно здесь воды Индигирки с огромной силой бьются о крутой каменистый берег. Очень опасное для плава­ния место, о котором хорошо помнит Володя Пеканов. Именно здесь потерпела крушение плоскодонное судно, на котором он отправился с товарищами (Геной Черниковым, Борей Филатовым и др.) в путешествие, чуть не стоившее им жизни. Двое суток их искал весь поселок, но, слава Богу, все ребята спаслись, хоть и намучились изрядно. А ведь далеко не всегда подобные вояжи по северным рекам заканчиваются благополучно. Не­смотря на это, мне и сейчас хотелось бы вернуться в то время, в те дорогие сердцу места.

Вместо послесловия.

В 1973 году мне довелось побывать в родном поселке вместе с Пекановым. Сначала мы долетели с ним из Москвы до Магадана, вблизи которого я родился, а оттуда отправились в Усть-Неру. Для разнообразия мы решили, что будем добираться до родного поселка всеми возможными видами транспорта. Первый отрезок нашего тысячекилометрового маршрута мы преодолели по воздуху, долетев до города Сусумана самолетом «АН-24». Следующую часть пути решено было преодолевать на рейсовом автобусе, который довез нас от Сусумана до поселка Артык. Оставалось нам  осилить последние сотни километров, для чего мы решили воспользоваться попутным транспортом, как в старые добрые времена. Однако времена изменились, и если пятнадцать лет назад достаточно было просто поднять руку для остановки попутной машины, то сейчас можно было «голосовать» часами, но никто и не собирался останавливаться. Наступила ночь, и хотя она была почти «белая», т.е. темнота длилась всего около двух часов, но сильно похолодало. Пришлось нам развести костер и прикорнуть подле него. Рано утром движение по трассе возобновилось и нам, наконец-то удалось поймать «попутку», да и то благодаря тому, что за баранкой сидел водитель, хорошо помнивший Пеканова по прежним годам. Через несколько часов мы прибыли в Усть-Неру и высадились возле той самой автобазы, где когда-то я начинал свой трудовой путь. Далее мы двинулись пешком и вскоре зашли на почту, где должны были работать девушки, с которыми мы учились в одном классе. Еще по дороге мы встретили нескольких Володиных знакомых, что не удивительно, ведь он еще после окончания школы работал в Усть-Нере и уехал из нее, передав свою должность заведующего леспромхозом нашему школьному товарищу – Славе Найденову. Вскоре весть о том, что прибыли Васюнин и Пеканов разнеслась по всему поселку. Никогда не забуду, с какой радостью встретила нас Лариса Кузнецова, одна из наших одноклассниц. Человек она была инициативный и, благодаря ее хлопотам, к вечеру мы были обеспечены жильем. В наше полное распоряжение была предоставлена двухкомнатная квартира, хозяева которой находились в это время в отпуске на «большой земле». Далее началась такая круговерть, что мне до сих пор все пребывание в Усть-Нере кажется сном. Начну с того, что в отличие от нас, отпускников, все остальные днем находились на работе. Отсюда следует, что для встреч и взаимного времяпрепровождения оставались только вечера и часть ночи. Днем мы с Володькой отсыпались, а потом начинались встречи, обильное застолье и так почти каждый день. Правда, мы все-таки нашли время для того, чтобы посетить нашу старенькую школу, и посидеть за своими партами. Навестили мы и своих бывших учителей, которые постарели не менее нашей школы. Вспомнив былые времена, мы даже совершили марш-бросок по близлежащим сопкам, с которым я едва справился. Нашлось у нас время и для того чтобы посетить только что открывшейся пивной бар, пиво в котором подавали, почему-то, в пол-литровых банках. Честно говоря, дни нашего пребывания в Усть-Нере были настолько насыщены всевозможными событиями, что сейчас я не могу отделить то, что происходило на самом деле, от того, что мне причудилось, или мы только намеревались сделать, но из-за нехватки времени так и  не сделали. Ходили мы с Володькой охотиться на медведя, или нас только приглашали на такую охоту? Угощал нас Слава маринованной лосятиной собственного приготовления, или это было что-то другое, но не менее вкусное? А как изменился наш поселок! Для Пеканова увиденное не было неожиданностью, а вот я с трудом узнавал Усть-Неру. Поселок стал намного краше, никаких лагерей не было и в помине. На их месте развернулась большая стройка. Резко возросло число двухэтажных домов, построен был новый Дворец культуры, значительно благоустроился стадион. К нашему сожалению десять дней пролетели как один, и вот уже пора собираться в обратный путь. Каким транспортом мы добирались до Магадана, я точно не помню, но мне кажется, что это все-таки был самолет. Таким был мой последний визит в Усть-Неру, теперь я навещаю родной поселок только виртуально, посещая раз в месяц соответствующий сайт.

Условная схема центральной части поселка Усть-Нера в 1956- 59 г.г. с указанием наиболее памятных мест.
1. Дом дирекций. 2. Дом, где жил Пеканов. 3. Наша 1-ая квартира. 4. Магазин. 5. Столовая. 6. Почта. 7. Общежитие шоферов. 8. Стадион. 9. Здесь работала мама.10. Здание горного управления, здесь работал папа. 11. Наша 2-ая квартира.12. Здесь жил Марик Дынкин. 13. Здесь жила Галя. 14. Интернат для мальчиков и девочек. 15. Наша школа. 16. Дом культуры. 17. Место преступления.18. Место задержания преступника. 19. Наш "штаб".

Пеканов и я через полгода после знакомства.

На заседании фотокружка.

Наша боксерская дружина. Слева направо: Юра Попандополо, Вадик Кумари, я, не помню кто, Боря Филиппов и Слава Найденов.

Призеры: первое место - Женя Пупчин, второе - я, третье - Боря Филиппов.

В совхозе Балаганах.

Туристы СССР на привале.

Девушка, с "редким" именем - Галя.

В пионерском лагере. Я в верхнем ряду третий слева.

Пеканов, Дынкин и Васюнин.

Наш любимый директор А.В. Фокин.

Вот и окончена школа. На фотографии десятый "а" выпуска 1959 года почти в полном составе, во главе с Л.В. Вишневской. Всех уже не помню, но точно знаю, что на фото есть: Оля Спиридонова, Галя Попова, Света Неклюдова, Света Реброва, Белла Ерзянкина, Альбина Дьячковская, Саша Лосева, Саша Хахам, Володя Иванов, ну и конечно Пеканов с Дынкиным. А фотографировал я.

Через 14 лет в родном классе.

Усть-Нера в 1973 году.


© Григорий Васюнин

К предыдущей статье К главной странице статей К следующей статье
 

 

Rambler's Top100 Rambler's Top100